Святославский А.В.Ф.М. Достоевский и преподобный Амвросий Оптинский: К дискуссии вокруг образа старца Зосимы из романа Братья Карамазовы - файл n1.doc

Святославский А.В.Ф.М. Достоевский и преподобный Амвросий Оптинский: К дискуссии вокруг образа старца Зосимы из романа Братья Карамазовы
Скачать все файлы (84 kb.)

Доступные файлы (1):
n1.doc84kb.16.02.2014 08:03скачать

n1.doc

© А. В. Святославский

Ф.М. Достоевский и преподобный Амвросий Оптинский


К дискуссии вокруг образа старца Зосимы из романа

«Братья Карамазовы»

Опубликовано:

Культура Российской провинции: Век XX – XXI веку. Мат-лы Всерос. науч.-практ. конф. 23-26 мая 2000. Калуга: Издат. Дом «Эйдос», 2000. С. 148–158
Федор Михайлович Достоевский провел в Оптиной пустыни три дня, и мы не можем утверждать, что эта поездка стала заметным фактом богатой событиями личной биографии писателя, как это было, скажем у К.Н. Леонтьева, прожившего в Оптиной несколько лет, или даже у Л.Н. Толстого, посетившего Оптину шесть раз. Однако, как показало время, эта поездка стала серьезным фактором биографии творческой, так как через в Оптину в прямом и переносном смысле пролег путь к проблематике романа «Братья Карамазовы». Сама тема «Достоевский и Оптина пустынь» определенно перерастает в тему «Достоевский и православие», как это стало очевидно из продолжительной дискуссии, вспыхнувшей более ста лет тому назад в среде крупнейших отечественных мыслителей и литераторов вокруг частного, на первый взгляд, вопроса о возможных прообразах старца Зосимы в романе.

Специалисты не берутся, как правило, точно определять время возникновения замысла эпопеи о борьбе добра и зла на земле и в сердце людском, первой и последней частью которой стали «Братья Карамазовы». Замысел уходит корнями еще в период работы над «Бесами» и глубже. Чаще всего таким моментом считают промежуток между осенью 1877-го и весною 1878-го гг. В любом случае очевидно, что именно в этот период Ф.М. Достоевский проявляет большой интерес к старчеству как явлению русской православной культуры. Весною 1878-го года в жизни Достоевского произошло страшное событие, очевидно подтолкнувшее его к личному посещению знаменитой обители. 16-го мая умер от приступа эпилепсии, угнетавшей всю жизнь самого Федора Михайловича, маленький сын Алеша.

«Чтобы хоть несколько успокоить Федора Михайловича и отвлечь его от грустных дум,– вспоминала вдова писателя Анна Григорьевна,– я упросила Вл. С. Соловьева, посещавшего нас в эти дни нашей скорби, уговорить Федора Михайловича поехать с ним в Оптину пустынь, куда Соловьев собирался ехать этим летом. Посещение Оптиной пустыни было давнишнею мечтою Федора Михайловича, но так трудно было это осуществить. Владимир Сергеевич согласился мне помочь и стал уговаривать Федора Михайловича отправиться в пустынь вместе /…/ Одного Федора Михайловича я не решилась бы отпустить в такой отдаленный, а главное, в те времена столь утомительный путь. Соловьев хоть и был, по моему мнению, «от мира сего», но сумел бы уберечь Федора Михайловича, если б с ним случился приступ эпилепсии» /9, С. 346/.

И вот 25-го июня 1878 г. Достоевский и Вл. Соловьев вместе с многочисленными паломниками переправились на пароме через реку Жиздру и, оказавшись в Оптиной, впервые, на улице, окруженного толпою людей, увидели знаменитого старца Амвросия. В тот, первый, раз удалось поговорить с ним совсем немного, зато потом Федор Михайлович дважды подолгу беседовал со старцем в скиту, наедине. Эти встречи и были, по существу, основной целью поездки Достоевского в монастырь. Три дня пребывания в обители прошли насыщенно. Достоевский с Соловьевым гуляли по монастырю и окрестностям, наблюдали за жизнью обители. Жили в монастырской гостинице. В работе Н.А. Павлович /16/, первого директора Оптинского краеведческого музея, созданного в 1920 е гг. приводится любопытное местное предание о посещении Достоевским также имения Прыски, принадлежавшего Кашкиным и расположенного на противоположном берегу реки Жиздры. Кашкин был товарищем Достоевского еще по кружку петрашевцев, оказавшимся к тому же соседом на эшафоте в страшный день 21-го декабря 1849 г.

«В 1922 году,– пишет Н.А. Павлович,– я застала еще действующий монастырь. Старики монахи рассказали мне, что Достоевский посетил Кашкина (в этот или в другой специальный к нему приезд, о котором мы никаких данных не имеем). Дом Кашкиных в революцию сгорел. Остались их могилы близ местной церкви /…/. Монахи рассказывали, что Достоевский переплыл однажды на лодке Жиздру непосредственно из имения Кашкиных, а не на пароме, как это делали обычные посетители. И на это монахи обратили внимание, запомнили. Посещение товарища молодости и бывшего петрашевца было естественно. Но в данном случае чрезвычайно интересно и другое. Не от Кашкиных ли – старожилов Козельского уезда, наверняка хорошо знавших Оптину, ее монахов и старцев, Достоевский узнал некоторые любопытные детали, пригодившиеся ему в романе. Анна Григорьевна Достоевская об этом посещении Кашкиных не упоминает, нет и других документальных подтверждений, архив Кашкиных (во всяком случае большая часть его) сгорел, но к данному свидетельству монахов стоит прислушаться при изучении истоков «Братьев Карамазовых». За три дня пребывания в Оптиной (а больше он там не оставался и там над романом не работал) Достоевский вряд ли мог так хорошо познакомиться с бытом и обстановкой города Козельска. А Карамазовы ведут себя у старца Зосимы как люди местные, а не сторонние посетители. О втором же приезде Достоевского в эти места никаких, даже косвенных, данных нет» /16, С. 88/.

Приведенное мнение вводит нас в мир гипотез, свидетельств (порою взаимоисключающих), споров, которые возникли вокруг поездки писателя в пустынь. Первая возникающая проблема – место и значение монастыря в истории создания романа «Братья Карамазовы». Как видим, даже широко распространенное и небезосновательное убеждение, что обстановка и быт Скотопригоньевска во многом списаны со Старой Руссы, может быть подвергнуто сомнению на основании гипотезы Н.А. Павлович о Козельске как возможном прообразе этого городка. При этом логика подобных рассуждений остается в силе, даже если легенда о визите к Кашкиным останется легендой.

Многие исследователи и мемуаристы сходятся в том, что описание самого монастыря, скита, некоторых лиц в романе достаточно недвусмысленно восходит к оптинским впечатлениям Достоевского. Примечательно и прямое упоминание об Оптиной в одной из вводных глав «Братьев Карамазовых» (гл. 5, кн. 1, ч. 1): «В особенности процветало оно [старчество – А.С.] у нас на Руси в одной знаменитой пустыни, Козельской Оптиной. Когда и кем насадилось оно и в нашем подгородном монастыре, не знаю…», – и далее следует сюжетно важное описание старчества и жизни монастыря /1, Т. XIV, С. 26/.

Обратимся к образу старца Зосимы в романе. Большинство исследователей сходится на том, что образ Зосимы собирательный и связан с Козельской Оптиной пустынью лишь отчасти. Наиболее последовательно эта точка зрения выражена в работе М.С. Альтмана «Из арсенала имен и прототипов литературных героев Достоевского». «Именно прообразы, а не прототипы,– настаивает исследователь,– ибо, хотя авторитетными свидетельствами и указаниями самого Достоевского намечается ряд лиц, которыми автор «Братьев Карамазовых» вдохновлялся, создавая образ Зосимы, все же ни одно из них не является таким, которое мы бы могли признать не вызывающим сомнения прототипом Зосимы. Это следующие лица: Амвросий Оптинский, Тихон Задонский, А.Ф. Орлов1 и Зосима Тобольский /2, С. 214/. Среди прообразов называют также инока Парфения, книга которого «Сказание о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой Земле» была в библиотеке Ф.М. Достоевского. Особое мнение высказано В. Гогуадзе /5/, который считает, что наиболее ярким прообразом Зосимы Достоевского может считаться Оптинский же старец, знаменитый предшественник Амвросия – отец Макарий.

О беседах писателя со старцем известно лишь, что о. Амвросий отозвался о Достоевском с теплым чувством, сказав, о нем: «Это кающийся». Напутствовал же душевно мятущегося литератора, якобы, глубокомысленной фразой: «По имени да будет и житие твое…»2 . Вл. Соловьев, бывший в те дни рядом с Достоевским, также не оставил нам прямых подробностей о беседах со старцем, но остались некоторые косвенные свидетельства, которые можно принять с поправкой на определенную субъективность изложения. Мы имеем в виду мемуарного характера очерк «Групповые портреты», опубликованный в 1907 г. малоизвестным литератором Д.И. Стахеевым (1840-1919), в котором тот пишет: «Каждый из писателей [встречавшихся с о. Амвросием в Оптиной– А.С..], разумеется, по-своему относился к старцу, слушал и понимал его поучительные речи, по своему обсуждал их и обсуждал не только по уходе из его кельи, оставаясь наедине с самим собой, но даже в присутствии самого старца, возражая на его речи и оспаривая их, развивая и поясняя. Федор Михайлович Достоевский, например, вместо того, чтобы послушно и с должным смирением внимать поучительным речам старца-схимника, сам говорил больше, чем он, волновался, горячо возражал ему, развивал и разъяснял значение произносимых им слов и, незаметно для самого себя, из человека, желающего внимать поучительным речам, обращался в учителя. По рассказам Владимира Соловьева,– продолжает Д. Стахеев,– таковым был Федор Михайлович в сношениях не только с монахом схимником, но и со всеми другими обитателями пустыни, старыми и молодыми, будучи, как передавал Соловьев, в то время, т.е. во время пребывания в Оптиной пустыни, в весьма возбужденном состоянии, что обыкновенно проявлялось в нем каждый раз при приближении припадка – дней за пять, за семь – он делался необычайно нервен и раздражителен, говорил много, ни на минуту не умолкая…» /23, С. 85/.

Прервем здесь цитату, и сделаем необходимые уточнения. В воспоминаниях Д. Стахеева легко узнается импульсивная натура Федора Михайловича, но явно ощущается и иронически-осуждающий тон мемуариста. Дело в том, что «Групповые портреты», посвященные описанию встреч Ф. Достоевского, Вл. Соловьева, Л. Толстого и Николая Николаевича Страхова с о. Амвросием написаны во многом со слов последнего, чего и не скрывает автор. Поэтому события воспринимаются очевидно через призму отношения Н.Н. Страхова, близким другом и учеником которого считался автор «Групповых портретов». Сам Д. Стахеев в Оптиной никогда не был, воспоминания Вл. Соловьева в его изложении тоже получены, скорее всего, со слов Н.Н. Страхова, отличавшегося крайней субъективностью суждений из-за своих сложных отношений с перечисленными литераторами.

Глава пятая книги первой романа, «Старцы», вводит нас в мир старчества и дает общую характеристику отца Зосимы, в книге второй происходит завязка действия романа – Карамазовы съезжаются в келью старца. Здесь же глазами одного из героев представлен внешний облик о. Зосимы, в котором нашли отражение основные черты Преподобного Амвросия: «Это был невысокий сгорбленный человечек с очень слабыми ногами, всего только шестидесяти пяти лет3, но казавшийся от болезни гораздо старше, по крайней мере лет на десять. Все лицо его, впрочем очень сухенькое, было усеяно мелкими морщинками, особенно было много их около глаз. Глаза же были небольшие, из светлых, быстрые и блестящие, вроде как бы две блестящие точки…» /1, Т.XIV, С. 37/.

Литературный портрет Преподобного Амвросия (в миру Александра Михайловича Гренкова, 1812 1891) оставил нам известный писатель Борис Константинович Зайцев: «Человек это был необыкновенный. Необычайность его в том и состояла, что он как будто бы был обычный. В молодости преподаватель Липецкого Духовного училища, просто себе учитель, нрава живого, веселого. Иногда грустил и задумывался – с кем этого не бывает, особенно в молодости? Но в общем, как все. И вот этот «обычный», гуляя однажды в лесу близ Липецка и подойдя к ручью, в журчании его явственно услышал: «Хвалите Бога, любите Бога». Насчет монашества он решил не сразу, в конце концов попал в Оптину и себя нашел. Получилось так: перенеся тяжелую болезнь, уже лет тридцати, о. Амвросий навсегда остался слабым физически, но удивительно радостным, светлым и нежным душевно» /12, С. 18 19/.

Образ старца Зосимы, как известно, несет огромную смысловую нагрузку в романе. Не потому ли и возникла бурная полемика вокруг его прообразов? Вопрос любви – главный для Достоевского в христианстве. И вот писатель, идя по пути художественного осмысления христианской, находит своего рода опору в явлении старчества, где достигает апофеоза провозглашенная Христом земная любовь (отдать всего себя). На это указывает и Б. Зайцев: "В письмах из-за границы он (Достоевский – А.С.) упоминает о желании побывать в русском монастыре. Монастырь и облик инока русского с некоторых пор стали все сильнее его занимать. Для «Карамазовых», при сопоставлении «да» и «нет», Бог и дьявол, подвижник стал необходим. На кого опереться? У кого свет неболезненный?» /12, с.19/.

В главе "Верующие бабы" сцена выхода Зосимы к народу, как свидетельствовали современники, была написана Достоевским под впечатлением той самой первой встречи с Амвросием в толпе в день приезда в Оптину. Внешне много общего, и с этим согласны все. Но – снова полемика вокруг того, что Достоевский вкладывает в уста Зосимы. Сцена эта важная, автор прямо обращается к теме любви. Здесь же находим и истоки темы детства, когда начинает сливаться воедино в романе все – и давно зреющий образ «русских мальчиков», главного героя – («идиота» как он условно именуется в ранних рукописях), смерть собственного любимого сына, нареченного любимым именем «Алеша». Теперь это имя шагнуло на страницы романа в сцене беседы старца с женщиной, потерявшей единственного ребенка, теперь обрел имя и главный герой, младший Карамазов. Жизнь и смерть ребенка становится своего рода мерилом справедливости на земле, справедливости самого мироустройства. На явную связь личного горя (смерть сына) и событий романа прямо указывает А.Г. Достоевская, вспоминая о поездке мужа в Оптину: «Когда Федор Михайлович рассказал «старцу» о постигшем нас несчастии и о моем слишком бурно проявившемся горе, то старец спросил его, верующая ли я, и когда Федор Михайлович отвечал утвердительно, то просил его передать мне его благословение, а также те слова, которые потом в романе старец Зосима сказал опечаленной матери» /9, с.347/.

Что же это за слова? Обратимся к тексту романа: «А это, – проговорил старец, – это древняя «Рахиль плачет о детях своих и не может утешиться, потому что их нет», и таковой вам, матерям, предел на земле положен. И не утешайся, и не надо тебе утешаться, не утешайся и плачь, только каждый раз, когда плачешь, вспоминай неуклонно, что сыночек твой – есть единый от ангелов Божиих – оттуда на тебя смотрит и видит тебя и на твои слезы радуется, и на них господу Богу указывает. И долго еще тебе сего великого материнского плача будет, но обратится он под конец тебе в тихую радость, и будут горькие слезы твои лишь слезами тихого умиления и сердечного очищения, от грехов спасающего. А младенчика твоего помяну за упокой, как звали-то?

- Алексеем, батюшка.

- Имя-то милое. На Алексея человека Божия?

- Божия, батюшка, Божия, Алексея человека Божия!

- Святой-то какой! Помяну, мать, помяну и печаль твою на молитве вспомяну и супруга твоего за здравие помяну» /1, т.XIV, с.47/.

В «Примечаниях к сочинениям Ф.М. Достоевского» после приведенных слов А.Г. Достоевская пишет: «Эти слова передал мне Федор Михайлович, возвратившись в 1878 году из Оптиной пустыни; там он беседовал со старцем Амвросием и рассказал ему о том, как мы горюем и плачем по недавно умершему нашему мальчику. Старец Амвросий обещал Федору Михайловичу «помянуть на молитве Алешу» и «печаль мою», а также помянуть нас и детей наших за здравие». Федор Михайлович был глубоко тронут беседою со старцем и его обещанием за нас помолиться» /7, с.67/.

Очевидно, что из реальной фигуры о. Амвросия при всей ее неординарности рождается нечто обобщенное – художественный образ «русского инока» в романе. Появляется яркая биография Зосимы, его заповеди и поучения (ч.V, кн.6 «Русский инок»), «записанные» Алешей Карамазовым. («Любовью все покупается, все спасается… Любовь такое бесценное сокровище, что на неё весь мир купить можно…» /1, т. XIV, с.48/). Таким образом, создание образа старца становится у Достоевского элементом авторской апологии христианской любви. Для Достоевского главный вопрос веры вообще и русского православия, в частности, есть вопрос этический – вопрос межличностных отношений – и проповедь любви зовет к преодолению сомнений человека в возможности всеобщей гармонии. Но такая «вольная» проповедь любви как основы основ устами русского инока (в иных формах) у Достоевского вызвала резкую критику со стороны К.Н. Леонтьева. Последний даже вводит понятие «розового» или «нового» христианства применительно к взглядам Достоевского (и Л. Толстого) и определяет их как своего рода ересь. По его мнению, Достоевский, будучи большим художником, делает вредное дело из благих побуждений. «Не полное и повсеместное торжество любви и всеобщей правды на земле обещают нам Христос и его апостолы, а напротив того, нечто вроде неудачи евангельской проповеди на земном шаре, ибо близость конца должна совпасть с последними попытками сделать всех хорошими христианами,– пишет К. Леонтьев в статье «Наши новые христиане Ф.М. Достоевский и гр. Лев Толстой» /15, с.15/,– и замечает при этом, что «пророчество всеобщего примирения людей во Христе не есть православное пророчество, а какое-то чуть-чуть не еретическое» /15, с.16/.

«Начало премудрости, – считает К. Леонтьев, – (т.е. настоящей веры) есть страх, а любовь только плод...4«. /15, с.16/. И далее: «Любовь, прощение обид, правда, великодушие были и останутся навсегда только коррективами жизни, паллиативными средствами, елеем на неизбежные и даже полезные язвы. Никогда любовь и правда не будут воздухом, которым бы мы дышали, почти не замечая его…» /15, с.26/.

Вл. Соловьев в одном из писем Н. Страхову в 1883 году (без даты) сообщает: «Пишу теперь статью: «Христианство и Гуманизм, в защиту Достоевского от Леонтьева и самого Леонтьева (sic!- А.С.)»» /21, с.15/. Духовная близость Соловьева и Достоевского во многом объясняется и созвучием художественно выраженных идей последнего разрабатываемой Соловьевым в то время философии богочеловечества. Вл. Соловьев еще в 1878 году, путешествуя в Оптину пустынь вместе с Достоевским, оказывается посвящен в творческие замыслы писателя, он узнает многое как бы изнутри. Церковь как духовное братство – излюбленная мысль Вл. Соловьева – наверняка звучала и в их беседах в Оптиной. Об этом свидетельствует следующее замечание, возвращающее нас ко времени поездки: «Церковь, – записал Вл. Соловьев, – как положительный общественный идеал, должна была явиться центральной идеей нового романа или нового ряда романов, из которых написан только первый – «Братья Карамазовы»» /22, с.197/.

В упомянутой выше статье, которая получила позднее название «Заметка в защиту Достоевского от обвинения в «новом» христианстве», Вл. Соловьев напишет: «Напрасно г. Леонтьев указывает на то, что творчество и прославление Церкви должно совершиться на том свете, а Достоевский верил во всеобщую гармонию здесь, на земле. Ибо такой безусловной границы между «здесь» и «там» в Церкви не полагается… Дело в том, что нравственное состояние человечества и всех духовных существ вообще вовсе не зависит от того, живут они здесь на земле или нет, а напротив, самое состояние земли и ея отношение к невидимому миру определяется нравственным состоянием духовных существ. И та всемирная гармония, о которой пророчествовал Достоевский, означает вовсе не утилитарное благоденствие людей на теперешней земле, а именно начало той новой земли, в которой правда живет. И наступление этой всемирной гармонии или торжествующей церкви произойдет вовсе не путем мирного прогресса, а в муках и болезнях нового рождения, как это описывается в Апокалипсисе – любимой книге Достоевского в его последние годы /…/. И только потом, за этими болезнями и муками, торжество, и слава, и радость» /22, с.223/.

А через несколько лет после появления этих дискуссионных статей Константин Леонтьев в письмах В.В. Розанову, возвращаясь к вопросу о месте Оптиной пустыни в романе, даст резко отрицательную оценку образа Зосимы. К этому времени К. Леонтьев уже несколько лет живет в Оптинском монастыре, готовясь принять тайный постриг с благословения о. Амвросия. Поэтому в этих письмах он в какой-то мере претендует на выражение мнения оптинского монашества и, косвенно, мнения официальной православной церкви, защищая «чистоту» вероучения от разного рода обновлений. Так, в письме от 13.04.1891 К. Леонтьев пытается переубедить своего оппонента: «Усердно молю Бога, чтобы вы поскорее переросли Достоевского с его «гармониями», которых никогда не будет, да и не нужно. Его монашество – сочиненное. И учение от Зосимы ложно, и весь стиль его бесед фальшивый. Помоги вам Господь милосердный поскорее вникнуть в дух реально-существующего монашества и проникнуться им» /13, N 4, с.644/.

В письме от 08.05.1891 К. Леонтьев подробнее разъясняет свою позицию: «В Оптиной «Братьев Карамазовых»,– утверждает он, – правильным православным сочинением не признают, и старец Зосима ничуть ни учением, ни характером на отца Амвросия не похож. Достоевский описал только его наружность, но говорить его заставил совершенно не то, что он говорит, и не в том стиле, в каком Амвросий выражается. У отца Амвросия прежде всего строго церковная мистика, и уж потом – прикладная мораль. У отца Зосимы (устами которого говорит сам Федор Михайлович!) – прежде всего – мораль, «любовь», «любовь» и т.д., ну а мистика очень слаба. Не верьте ему [Достоевскому – А.С.], когда он хвалится, что знает монашество, он знает хорошо только свою проповедь любви – и больше ничего. Он в Оптиной пробыл дня два-три всего! «Любовь» же (или проще и яснее доброту, милосердие, справедливость) надо проповедовать, ибо ея мало у людей и она легко гаснет у них, но не должно пророчить ее воцарение на земле. Это психологически, реально невозможно и теологически непозволительно, ибо давно осуждено церковью как своего рода ересь (хилиазм, т.е.1000-летнее царство Христа на земле перед концом света)» /13, № 4, с.652/.

Публикуя в 1903 году эту переписку, В.В. Розанов сделал достоянием исторической науки и любопытную мысль, высказанную Вл. Соловьевым в переписке с К. Леонтьевым, которую последний и приводит в одном из писем Розанову: «Достоевский, – якобы писал Вл. Соловьев, – горячо верил в существование религии и нередко рассматривал ее в подзорную трубу, как отдаленный предмет, но стать на действительно религиозную почву никогда не умел». /13, № 5, с.162/.

Что и говорить, суждение неожиданное в устах Вл. Соловьева, и на него охотно ссылалось советское литературоведение с целью «отлучить» Достоевского от церкви. Не случайно Леонтьев приводит столь сильный аргумент. Ведь слова Вл. Соловьева звучат прямо в унисон с приведенными высказываниями самого К. Леонтьева и при том звучат из уст оппонента, бравшегося ранее защищать Достоевского «от Леонтьева и самого Леонтьева». Нет оснований подозревать в неискренности ни того, ни другого корреспондента, но из цитируемого в письме обрывка из иного письма трудно ясно представить, что в данном случае понималось под действительно религиозной почвой. Это тем более сложно, поскольку среди цитируемых мыслителей не было даже безотносительно спора о Достоевском полного единодушия в восприятии таких понятий как церковь и религия.

Что же касается мнения самого К. Леонтьева, то, при всей его близости позиции официальной церкви, в пылу полемики с Достоевским игнорируется один объективный факт. Если даже принять образ Зосимы как лишенный навеянных реальностью черт, чистым плодом творческой фантазии Достоевского, то факт сильного впечатления, вынесенного от общения с реальным о. Амвросием остается красноречивым аргументом в пользу ассоциации Амвросий – Зосима. Вопрос о пользе и вреде романа с «официальной» точки зрения Русской Православной Церкви того времени (насколько о таковой вообще можно говорить!) оказывается тоже несколько сложнее, чем выходит из письма К. Леонтьева. В. Розанов в примечании к изданию писем К. Леонтьева справедливо замечает тому: «Вся Россия прочла «Братьев Карамазовых» и изображению старца Зосимы поверила. От этого произошло два последствия. Авторитет монашества, слабый и неинтересный дотоле (кроме специалистов) чрезвычайно поднялся. «Русский инок» (термин Достоевского) появился, как родной и как обаятельный образ в глазах всей России, даже неверующих ее частей. Это первое чрезвычайное последствие. Второе заключается в следующем: иноки русские, из образованных, невольно подались в сторону любви и ожидания, пусть и неверных, какие возбудил Достоевский своим старцем Зосимою. Явилась до известной степени новая школа иночества, – новый тип его: именно, любящий, нежный, «пантеистический» (мой термин в применении к иночеству)» /13, N 4, с.651/.

Замечание верное, хотя Константин Николаевич, будь он еще жив в это время, возможно, не принял бы оговорку «пусть и неверных» в отношении любви и ожидания. Ведь именно по поводу истинности/ложности идеи полноценной любви в посюстороннем мире шел спор Леонтьева и с оппонентами и с самим замыслом Достоевского. Однако сегодня образ старца и сам роман воспринимается современным читателем, как показывает опыт, все же в основном не «по-леонтьевски». «Встреча с Оптиной Достоевского, – писал Борис Зайцев, – кроме озарения и утешения человеческого, оставила огромный след в литературе. «Братья Карамазовы» получили сияющую поддержку. Можно думать, что и вообще весь малый отрезок жизни, оставшийся Достоевскому, отданный целиком «Карамазовым» прошел под знаком Оптиной» /12, С. 19/.

Литература


  1. Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л.: Наука, Ленинградское отделение, 1971-1988.

  2. Альтман М.С. Из арсенала имен и прототипов литературных героев Достоевского // В кн.: Достоевский и его время. Л.: Наука, 1971, С.196-216.

  3. Белов С. Зосима и Амвросий // Наука и религия. 1974. N 4 .С.76-78.

  4. Богданов Д.П. Оптина пустынь и паломничество в нее русских писателей // Исторический вестник. Т. CXXII. 1910. N10. С.327-339.

  5. Гогуадзе В. Старец Зосима и отец Сергий: Философское сопоставление художественных образов произведений Ф.М. Достоевского и Л.Н. Толстого // Лит. Грузия, 1985. N 11. С.125-134.

  6. Гроссман Л.П. Достоевский. М.: Мол. Гвардия, 1962 (ЖЗЛ).

  7. Гроссман Л.П. Семинарий по Достоевскому. М. Пг.,1923.

  8. Долинин А.С. Последние романы Ф. Достоевского. М.- Л., 1963.

  9. Достоевская А.Г. Воспоминания. М.: Правда, 1987. 554 с.

  10. Достоевский Ф.М. Материалы и исследования / Под ред. А.С. Долинина. Л.: Изд-во АН СССР, 1935. 604 с.

  11. Достоевский Ф.М. Материалы и исследования / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкинский Дом) Вып. 5. Л.: Наука, 1983.

  12. Зайцев Б. Достоевский и Оптина пустынь // Лит. Россия. 1989, 8 декабря. С. 18 - 19.

  13. Из переписки К.Н. Леонтьева / Предисл. и прим. В.В. Розанова // Рус. вестник. 1903. N 4. С. 633-654; N 5. С. 151-172.

  14. Ковсан М. Как создавались «Братья Карамазовы»: К творческой биографии Ф.М. Достоевского // Лит. учеба. 1988. N 4 с. 143-148.

  15. Леонтьев К.Н. Наши новые христиане и гр. Лев Толстой. М., 1882. 68с.

  16. Павлович Н.А. Оптина пустынь. Почему туда ездили великие?// Прометей. Ист. - биогр. альманах. М. 1980. Т. 12 С. 88-91.

  17. Пехтерев А. Невольно к этим берегам... (Писатели и калужский край) Тула, 1983. С. 88-94.

  18. Пруцков Н.И. Достоевский и Владимир Соловьев («Великий инквизитор и «Антихрист»») // Русская литература 1870-1890 х гг. Сб. 5. Свердловск, 1973. С. 51-78.

  19. Розанов В.В. Сочинения. М.: Сов. Россия, 1990. 592 с.

  20. Селезнев Ю.И. Достоевский. 2-е изд. М.: Мол. гвардия, 1985. 543 с. (ЖЗЛ).

  21. Соловьв Вл. С. Письма Владимира Сергеевича Соловьева: В 4 т. / Под ред. Э.Л. Радлова. С-Пб., 1908-1912. Т. 1. 1908. 284 с.

  22. Соловьев Вл. С. Собр. Соч.: В 10 т. С-Пб., 1912. Т.3. 332 с.

  23. Стахеев Д.И. Группы и портреты (Листочки воспоминаний) // Исторический вестник. Т. CVII. 1907. N 1. С. 81-94.



1 Законоучитель Первой Московской гимназии, умерший во время богослужения

2 Имя Феодор /греч./ означает “дар Божий”

3 Именно столько лет было о. Амвросию в 1878 году, когда Достоевский посетил его.

4 Здесь и далее в тексте писем подчеркивание оригинала.
Учебный текст
© perviydoc.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации