Чубарьян А.О. (ред.) Цивилизации. Вып. 5. Проблемы глобалистики и глобальной истории - файл n1.doc

Чубарьян А.О. (ред.) Цивилизации. Вып. 5. Проблемы глобалистики и глобальной истории
Скачать все файлы (5539.5 kb.)

Доступные файлы (1):
n1.doc5540kb.01.04.2014 05:45скачать

n1.doc

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
Цивилизации. Вып. 5. Проблемы глобалистики и глобальной истории / Отв. ред. Чубарьян А.О. М.: Нау­ка, 2002. - 239 с.
Чубарьян А.О. (ред.) Цивилизации. Вып. 5. Проблемы глобалистики и глобальной истории. М.: Нау­ка, 2002. - 239 с.
Цивилизации 5 2002 =Чубарьян


РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ОТДЕЛЕНИЕ ИСТОРИИ ИНСТИТУТ ВСЕОБЩЕЙ ИСТОРИИ

RUSSIAN ACADEMY OF SCIENCES

DEPARTMENT OF HISTORY INSTITUTE OF UNIVERSAL HISTORY





УДК 94 ББК 63.3(0) Ц 58

Серия основана в 1992

Редакционный совет:

академик ГМ. Бонгард-Левин, академик Г.Я. Севастьянов, академик СЛ. Тихвинский, академик А.О. Чубаръян

Редакционная коллегия:

И.Н. Ионов, Л.П. Репина, В.М. Хачатурян (зам. ответственного редактора)

/ \ Рецензенты:

доктор исторических наук Е.И. Пивовар, доктор исторических наук А Л. Сванидзе

Цивилизации. Вып. 5: Проблемы глобалистики и глобальной исто­рии / Отв. ред. А.О. Чубарьян; Институт всеобщей истории. - М.: Нау­ка, 2002. - 239 с.

ISBN 5-02-008778-5

Сборник посвящен глобальной истории - новому и весьма перспективному направлению современной историографии, которое активно развивается в западной науке и в последние годы вызывает все больший интерес отечественных историков. В нем представлены статьи известных российских и зарубежных исследователей, затрагивающие широкий круг наиболее актуальных проблем теоретического характера: анализируются основные подходы к изучению глобальной истории, сложившиеся в мировой науке за последние десятилетия, - на материалах самых значительных опубликованных работ и докладов, представленных на XIX Международном конгрессе историков в Осло (2000 г.). В книге освещаются и спорные вопросы методологии глобальной истории, раскрываются ее принципиальные отличия от истории всеобщей; рассматриваются перспективы совмещения глобального и цивилизационного подходов к истории как дополняющих друг друга.

Для специалистов и широкого круга читателей.

ТП-2002-1-№ 33 ISBN 5-02-008778-5

© Российская Академия наук и издательст­во "Наука", серия "Цивилизации" (разра­ботка, оформление), 1992 (год основа­ния), 2002

ОТ РЕДКОЛЛЕГИИ

В 80-90-е годы XX в. в исторической науке на Западе и в Рос­сии возникло новое направление - глобальная история. Его цель - осмыслить предпосылки и возможные пути универсализа­ции экономических, политических, социальных и культурных про­цессов, идущих в современном мире. В стремлении историков-гло­балистов изучать прошлое человечества как единое целое нашли воплощение лучшие традиции отечественной исторической науки, представленные в трудах Н.И. Конрада, Б.Ф. Поршнева, М.А. Барга и др. Вместе с тем новый этап развития универсалист­ских подходов к истории в значительной степени опирается на со­временную постнеклассическую (синергетическую) методологию и достижения новой социальной истории и микроистории, стре­мится к пересмотру сложившейся евроцентрической картины ис­тории. Это ставит перед исследователями феномена глобальной истории ряд сложных проблем, на которые авторы сборника пы­таются дать продуманные и сбалансированные ответы.

Во-первых, как соотносятся глобальная история и различ­ные направления всеобщей (всемирной) истории? Разные взгля­ды по этому поводу формулируют директор Института всеобщей истории РАН академик РАН А.О. Чубарьян и председатель про­граммы по глобальной истории XIX Международного конгресса исторических наук (2000 г.) П. О'Брайен. Более широкий кон­текст диалогу придает статья В.М. Хачатурян, в которой дан об­зор выступлений историков на упомянутом конгрессе, описаны конкретные направления исследований.

Во-вторых, каковы, особенности методологии глобалисти­ки и глобальной истории? Как взаимодействуют в ней класси­ческие, неклассические (постмодернистские) и постнеклассиче-ские (синергетические) подходы? Различные мнения по этому вопросу высказывают крупные историки М.А. Чешков и И.В. Следзевский. Анализ методологических подходов, харак­терных для основных направлений зарубежной и отечественной глобальной истории, дан в статье И.Н. Ионова.

Наконец, каковы истоки глобализации как явления, когда она начинается и каковы ее перспективы? На этот вопрос по-

разному отвечают австралийский ученый Д. Кристиан, возводя­щий начало процесса универсализации к возникновению Все­ленной, историк В.П. Буданова, занимающаяся эпохой Велико­го переселения народов, археолог и философ A.M. Буровский, отстаивающий "западническую" модель глобализации, и из­вестный канадский социолог А.Г. Франк, считающий, что веду­щую роль в процессе универсализации мировых связей издавна играет Восток. Логику процесса глобализации в новое время анализируют В.В. Лапкин и В.И. Пантин, которые делают ряд интересных выводов о значении этого- процесса для истории России.

Сборник подготовлен при финансовой поддержке РГНФ, проект № 99-01-00109.
ВОПРОСЫ ТЕОРИИ И МЕТОДОЛОГИИ

А.О. Чубарьян

ГЛОБАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ В СИСТЕМЕ ИСТОРИЧЕСКОГО ЗНАНИЙ

конце XX столетия дискуссии по поводу возможностей и перспектив глобальной, или универсальной, истории за­метно оживились. Главным образом это связано со значи­тельным расширением "инструментария" исторической науки и общим ростом средств коммуникации и информации (Интер­нет). Помимо профессиональных историков к спорам подклю­чились средства массовой информации. Глобализация понима­ется по-разному. "Нью-Йорк геральд трибюн" полагает, что глобализация - это распространение американской массовой культуры по всему миру; для других глобализация сводится к итальянским и китайским ресторанам; для третьих - к такому феномену, как международные спортивные соревнования, и т.д.

В наши дни отправными точками в подходе к глобализации являются разнообразие и различия, единство и универсальность истории, которые воплощаются в бесчисленном множестве фак­торов прошлого и современности.

Большое количество публикаций показывает, что сравни­тельно-исторический метод служит ядром постижения этого разнообразия, позволяя связать исторические явления, относя­щиеся к различным эпохам и регионам, в общую универсальную систему.

Глобализация предполагает анализ исторических феноме­нов и фактов во времени и пространстве, что придает истории универсальный, всеобщий характер. Историки исследуют про­шлое и по горизонтали, и по вертикали, противопоставляют и сравнивают события, выявляют их связи, аналогии и взаимо­влияния. Такие сопоставления проводятся как на уровне кон­тинентов и регионов, так и на уровне наций или отдельных ин­дивидов.

Соответственно, все больше и больше возрастает значение методов макро- и микроистории, которые предоставляют воз­можность постичь суть социальных структур и установить сход­ство их связей и оппозиций. Эти методы позволяют также изу­чать различные общности и ячейки древней Японии, семейные кланы Африки, английские тред-юнионы, правовые нормы Ав­стралии и т.д.

Универсальность воплощается и в тех бесчисленных возмож­ностях, которыми обладает история повседневности. Имеется в виду анализ семейных и тендерных отношений, представлений о жизни и смерти, добре и зле, счастье и горе у людей, живущих в разные эпохи.

Во многих областях исторического познания происходят значительные изменения и переструктуризация. Появилась новая социальная история, связавшая воедино все аспекты человеческой личности и общественные отношения. Боль­шое количество исследований посвящается анализу таких по­нятий, как социальные группы и классы: крестьянству и рабо­чим, купцам и ремесленникам, рабам, работодателям и т.д. Идея новой социальной истории включает и духовный, и лич­ностный аспекты, освещая таким образом статус человека в обществе.

Ныне мы являемся свидетелями существенных трансформа­ций концепции и предмета экономической истории, которая тоже стремится к сравнению и противопоставлению различных моделей экономики, рыночных операций и циркуляции капита­лов, к поиску единых факторов экономического роста, инфля­ции и т.п.

Так называемая интеллектуальная история, находящаяся пока в стадии своего оформления и эволюции, отличается высо­кой степенью интегративности и дисперсности, будучи связанной с культурной антропологией, которая изучает личность в систе­ме культурных коммуникаций.

Нередко обширная область истории культуры дает яркие манифестации истории универсализма, несмотря на то что суще­ствует огромное разнообразие типов и форм культуры. Анализ роли языков в международных отношениях и связях уже давно привлекает внимание историков.

Интересные подтверждения глобализации дают международ­ная история и история дипломатии. Международная история, исследующая взаимоотношения между различными регионами мира, по определению, должна быть универсальной дисциплиной и вместе с историей международных отношений и дипломатии, так сказать, синтезировать политическую и экономическую ис-

торию, этнологию и геостратегию, политологию, антропологию и социальную психологию. В сфере международных экономиче­ских и политических отношений глобализация является одной из первостепенной важности тем. В послевоенном развитии мира нашло отражение прямое столкновение центробежных и центро­стремительных сил, остро встала проблема взаимозависимости и интеграции. Дипломатия как форма международных отношений и контактов объединяет самые разные эпохи - древний Восток, античность, новую и новейшую историю. Для XX в. очень важны попытки сравнить дипломатию времен первой мировой войны и "холодной войны" и т.д.

Есть множество других областей исторического знания, ко­торые вносят свой вклад в разработку методов глобальной исто­рии. Значительную роль играют такие понятия, как мораль и право в истории, насилие и пацифизм, толерантность и экстре­мизм и пр.

Особое место в системе исторического знания принадлежит так называемым специальным историческим дисциплинам. Сфе­ра их интересов и роль в исследованиях тоже в немалой степени способствуют универсализации истории и ее методов. Анализ ис­торических текстов, источниковедение в целом, равно как нумиз­матика, метрология и т.д. нацелены на сравнение и противопос­тавление, на развитие универсальных методов и методологий, применимых к любым эпохам и регионам.

Область образования тоже включается в концепцию гло­бальной или всеобщей истории. Различные системы образования в высшей и средней школе, дискуссии по поводу учебников, роли дистанционного обучения действительно становятся универсаль­ным фактором. Одна из важнейших проблем, которая решается в данной области, это проблема внедрения в сознание студентов и учащихся идеи всеобщности мира, корреляций и взаимовлия­ний в историческом процессе.

Мы надеемся, что статьи, представленные в сборнике, при­влекут внимание к глобальной истории и позволят выявить раз­ные аспекты и уровни исследования этой обширной темы.
П. О'Брайен

(Великобритания)

СТАТУС ГОСУДАРСТВА И БУДУЩЕЕ УНИВЕРСАЛЬНОЙ ИСТОРИИ

Большинство историков, получивших образование в русле англосаксонской эмпирической традиции, обычно обходят сто­роной вопросы, которые побуждают их заняться дискурсами в области философии истории или принять участие в дебатах, ка­сающихся "архитектуры" метанарративов, предназначенных для того, чтобы нарисовать и постичь картину эволюции человечест­ва в целом. Известно, что универсальные истории пишут со вре­мен Геродота и что этот жанр - в виде книг, телевизионных се­риалов, видео, сидиромов и, помимо всего прочего, курсов для ас­пирантов (а в наши дни и для студентов) высших учебных заведе­ний - в течение последних трех десятилетий стал невероятно модным, популярным и уважаемым интеллектуалами. Но исто­риков, скорее, привлекут разнообразные перспективы, концеп­ции и методологии, которые разрабатываются учеными, пытаю­щимися "подогнать" свои исследования, идеи, программы уни­верситетского обучения под рубрику, именуемую то мировой, то глобальной, то универсальной историей. Можно испугаться, ду­мая о возможных опасностях, к которым приведет смешение дан­ных трех прилагательных или выявление их различий.

Однако историки, примкнувшие к этому "особому племе­ни", вынуждены участвовать в очень заманчивом и рискован­ном интеллектуальном предприятии, для которого не существу­ет географических границ, полушарий и континентов, не гово­ря уже о нациях. Конструируя историю Европы, Америки, Ки­тая и т.д., им, подобно современным археологам, придется ре­шительно сбросить оковы привычной хронологии1. Нетрудно объяснить, почему в эпоху глобализации они хотят ускользнуть (полностью или ad hoc) от традиционных, узких категорий исто­рического исследования2. Будущее покажет, как и насколько успешно историкам удастся пересечь века и национальные гра­ницы, преодолеть языковые, этнические и культурные барье­ры, добиться понимания, объять огромные пространства, свя­зать воедино различные народы. Универсальная история -древняя и молодая, освященная веками и модная - превращает­ся в область, которая готова развить великую традицию миро­вой истории, провозглашая ее возрождение и актуальность для нашего столетия, давая примеры концепций, методов и доказа-

10

тельств, необходимых для исторического описания такого мас­штаба и, помимо всего прочего, демонстрируя, сколь многообе­щающим, точно выверенным и интеллектуально захватываю­щим стало это направление.

Глобальная история действительно началась с Геродота (495-425 гг. до н.э.), чьи космополитические взгляды вызывали одобрение Цицерона и сожаление Фукидида. Последний считал, что грекам незачем изучать чужие мифы, религии, обычаи и традиции. Он предлагал писать историю, взяв за образец его собственный труд о пелопоннесских войнах - более четко сфо­кусированный, ограниченный небольшими временными рамка­ми, основанный на проверенных фактах и не столько описа­тельный, сколько "предписательный" по целям. К счастью, Ге­родот пренебрег этим узколобым "европоцентричным" сове­том и дал в своей "Истории" широкий обзор не только эллини­стического мира, но и Египта, Индии, Вавилонии, Аравии и Персии, дабы, по его словам, "сохранить в памяти прошлое, за­писывая поразительные достижения наши и азиатских наро­дов". Геродот использовал устные свидетельства, археологиче­ские данные, а также письменные источники и предпринял серьезные попытки ввести хронологическую последователь­ность и некоторый порядок в поток событий, происходящих на нескольких континентах на протяжении длительного времени. Его до сих пор популярная книга заканчивается тем не менее "европейским триумфализмом". "История" превращается в прославление победы греческих полисов (в особенности Афин) над Персидской империей, борьбу с которой Геродот предста­вил как конфликт между Западом и Востоком, деспотизмом и свободой, цивилизацией и варварством3.

Глобальные историки восхищаются Геродотом: широтой его взглядов, целеустремленностью и пристальным интересом к дос­тоинствам варваров, которые он без особых колебаний противо­поставлял порокам греков. Они сожалеют о большом провале в написании светской всемирной истории, который длился вплоть до тех нескольких коротких десятилетий перед самым началом Французской революции, когда Вольтер и его современники-просветители вновь выдвинули этот проект. И с недоумением от­метят, что, за исключением горстки стоиков (Диодора, Полибия и Дионисия), а также географов и этнографов (Страбона, Птоле­мея и Плиния), всемирная история не привлекала других ученых, творивших в греко-римскую эпоху. Проживая в империях, кото­рые включали в себя множество разных культур, граничили или контактировали с ними (африканская, арабская, персидская, ин­дийская, китайская), историки классической эпохи были всецело

11

заняты Европой. Их произведения (расе* Тацит) были в основ­ном посвящены политическим событиям и скандалам в Риме или (как у Фукидида) войнам между греками. Их столь же провинци­альные современники, обитавшие в Поднебесной империи на другом конце света, заявляли с присущим китайцам высокомери­ем, что совершенно равнодушны к тем товарам, которыми рим­ляне хотели торговать с ними в обмен на шелка, керамику, ле­карства, благовония и специи4.

Определенные шаги в сторону экуменизма были сделаны христианскими и еврейскими историками нашей эры, ибо они на­чинали повествование с творения мира и старались доказать, что греков и римлян нельзя рассматривать как надменных владык античного мира. Вот почему Орозий, ученик Блаженного Авгу­стина, настаивал на том, что "Римская империя возникла на За­паде, но вскормил ее Восток". Христианская историография -это хроники, рассказывающие об эволюции человечества на протяжении нескольких этапов истории, и они не ограничены греко-римским миром и его культурой. В 1158 г. епископ Отто Фрейзингемский признал: "Вся власть человеческая и знания ро­дились на Востоке". После XII в. средневековые хроники "уни­версальной" и даже локальной истории продолжали строиться на нравственных и пространственно-временных параметрах, вклю­чающих африканскую и восточные цивилизации, - вплоть до эпохи Реформации, когда католические и протестантские интел­лектуалы начали использовать прошлое с целью помочь своим правителям объединить подданных и сохранить границы, необ­ходимые для формирования национальных государств. Но и в те времена обе партии, участвующие в затяжном европейском кон­фликте по поводу религиозной и национальной идентичности, понимали, что другие страны, народы и культуры существуют не только за пределами их политически и идеологически замкнутых государств, но и вне самого христианского мира5.

Вряд ли следует этому удивляться: ведь европейцам, заселяв­шим самую "неразвитую" окраину великого евразийского масси­ва - со льдами на севере, неизведанными океанами и землями на западе, враждебными исламскими общностями на юге и восто­ке, - до XVIII в. приходилось охранять свои границы, религию, культуру, технические достижения. Потребовалось почти 700 лет, чтобы очистить Иберийский полуостров от арабов. Му­сульманский флот представлял опасность для европейской мор­ской торговли еще два столетия после того, как пала Гренада. В 1350 г. турецкая армия пересекла Балканы, в 1453 г. взяла Кон-

* Покойся в мире...

12

стантинополь и уже в 1683 г. угрожала Вене. В течение тысячи лет после падения Рима христианский мир собирал силы для обо­роны, заимствовал полезные знания, формировал свою коллек­тивную идентичность и сочинял идеологически окрашенные ис­торические произведения в контексте конфликтов и соперниче­ства на всех фронтах с могущественной исламской цивилизацией.

Между тем мемуары, записки путешественников, дипломати­ческая корреспонденция и изыскания в области арабской меди­цины и астрономии, наряду с коммерческой информацией об об­ществах, находящихся под властью Оттоманской империи, пере­текали с Востока на Запад. Большая ее часть шла через Геную, Флоренцию и Венецию - вместе со специями, травами, сахаром, лекарственными растениями, драгоценными камнями, фарфо­ром, шелком, хлопком и металлическими изделиями искусной работы, которые импортировались через Средний Восток из Ин­дии и Китая. Расходы на закупку и транспортировку столь же­ланных экзотических предметов роскоши, медленно преодоле­вавших огромные расстояния, пошлины и грабительская плата за охрану караванов - все это побудило европейцев искать обход­ные пути, дабы сократить транспортные издержки и ограниче­ния, которые накладывали на торговлю с Южной Азией и Даль­ним Востоком их исламские враги6.

Историки создают базу данных, которая позволит нам клас­сифицировать, оценить и проанализировать имеющуюся в нали­чии рукописную и печатную информацию о мире, включая Ближний и Дальний Восток, до и после Великих географических открытий. Благодаря им европейцы сумели прорвать политиче­скую, торговую и духовную блокаду ислама. В XVI в. поток све­дений хлынул в Европу не только из Америки, он значительно расширился в результате регулярной прямой торговли и морских связей с Индией, Китаем, Юго-Восточной Азией и Африкой. Тем не менее после путешествий Колумба и Васко да Гамы минуло почти два с половиной столетия, прежде чем в Европе сформиро­валась светская просветительская школа всемирных историков. Ее крестным отцом был Вольтер, который сочинил знаменитый "Трактат о нравах и духе народов", пообещав мадам дю Шатле, что в этом историческом произведении будет собрано "лишь то, что достойно Вашего внимания: дух, обычаи и деятельность главных народов на основе фактов, которые нельзя игнориро­вать". Вольтер и его последователи во Франции, Нидерландах, Шотландии, Неаполе, Германии и в других странах Европы целе­направленно создавали свою историю расширяющегося мира, которая, по их замыслу, должна была противостоять и провиден-циалистским концепциям их христианских предшественников-

13
клерикалов, и "национализму" историков, писавших для князей и их покорных подданных7. Это были благие намерения. В резуль­тате регулярных контактов ручеек информации о народах, гео­графии, о технологиях, политическом устройстве, войнах, обы­чаях и нравах, импорте различных товаров и произведений искус­ства превратился в реку знаний о странах, их населении, об обще­ствах и экономике за пределами Европы8. Для радикально на­строенных интеллектуалов Китай стал альтернативной моде­лью, выгодно отличающейся от политических систем, социаль­ной организации и религиозных верований Европы. Европейские мировые истории стали не только шире по охвату, но и глубже по содержанию, ибо наука освободилась от необходимости вести пропаганду, льстить, фантазировать, следовать религиозной и национальной идеологии. "Все раннее Просвещение" являет со­бой "релятивизацию западного исторического опыта и... осозна­ние ограниченной ценности иудео-христианской культуры"9.

Примерно полстолетия (до того, как труды Вольтера исчез­ли в вихре Французской революции, захвата Индии и Юго-Вос­точной Азии) европейские историки публиковали произведения просветительского толка, по-новому осмысливая место Европы и христианства в мировой истории за счет того, что включали в нее гораздо большее число древних и классических цивилизаций Средиземноморья, а также принимали во внимание историю Ки­тая, Индии, Японии и недавно открытой Америки. Новая евро­пейская школа всемирных историков (достигшая апогея своего развития в Гёттингене, в самом начале XIX в.) имела прямое от­ношение к естественной истории: религиозные представления и этнография занимали основную часть описаний разрастающего­ся и все более взаимосвязанного мира10. Конечно, хвалебные от­зывы философов и физиократов о восточной государственно­сти, обществах, культурах и религиях не остались без ответа. В противоположность Вольтеру, Бернье и Лейбницу китайская цивилизация не произвела ровным счетом никакого впечатле­ния на Монтескье, Дефо, Винкельмана и Юма. Тем не менее ис­торические произведения той эпохи имели столь широкие про­странственно-временные рамки и охватывали так много куль­тур, что им могут только позавидовать нынешние историки, в распоряжении которых целые библиотеки профессиональных исследований11.

Увы, проявления симпатии, ироническая рефлексия, равно как и серьезные споры, которые вели историки-просветители по поводу места Европы в секуляризированной всемирной исто­рии, - все это исчезло под влиянием традиции западного триум-фализма, который возник как следствие революционных и напо-

14

леоновских войн (1789-1815). Европейцы получили тогда весо­мые добавки - в виде людей, территорий и естественных ресур­сов на других континентах, находящихся под их непосредствен­ным или негласным контролем. В ситуации "имперского расцве­та" морское и военное превосходство Европы было действитель­но неоспоримым. Затем, примерно с 1825 г. европейские посе­ленцы в обеих Америках и на юге Тихого океана стали ломать все преграды, установленные метрополией и аристократией, ибо они ограничивали их экономическую деятельность и связи с ту­земным населением новых стран. Белые поселенцы, могли сво­бодно использовать "свое" наследие по собственному разуме­нию, сдерживаемые только религией12. Вместе с тем, по мере то­го как усиливалось технологическое и экономическое лидерство Европы над другими континентами, экономическое развитие За­пада все более определенно шло по пути, который с течением времени выявил различия в производительности труда и стандар­тах жизни Востока и Запада, а также Севера и Юга13.

В этой ситуации европейские историки сменили просвети­тельский космополитизм на гегельянство и вернулись к интрос­пекции и культурному высокомерию, которое ассоциируется с имперским Римом. То и дело возрождались стремления написать универсальную историю. Но лишь некоторые ученые-одиночки избегали славословий в честь науки, техники, либерализма и ко­лониализма XIX в.; горстка ученых продолжала разрабатывать проблемы, выходящие за рамки национальных границ, но преоб­ладали телеологические концепции расцвета, рационализма и ге­гемонии Запада.

Потребовалось пережить ужасную разруху и глубокий куль­турный шок от двух мировых войн XX столетия, чтобы вновь вернуться к написанию истории человечества. Эта "программа", реализованная маленькой группой высокоэрудированных уче­ных, была начата в атмосфере пессимизма и краха либерального консенсуса после окончания Великой войны. Шиенглер, Соро­кин, Тойнби, Мамфорд, Даусон и др. создавали свои универсаль­ные истории, чтобы помочь европейцам понять причины упадка и варваризации Запада. Рассматривая эволюцию человечества как целого, они надеялись отыскать некую замену идеям Ницше, который вещал о смерти христианства и рационализма. Их эру­диция' производит сильное впечатление, но явное стремление найти некий духовный смысл в истории весьма аморфных общ­ностей, именуемых цивилизациями, не привлекли ученых и сту­дентов к работе в этой области14. Столь же безуспешной оказа­лась попытка ЮНЕСКО (после второй мировой войны) субсиди­ровать многотомный труд по мировой истории с целью восстано-

15

вить гармонию между национальными государствами и создать парадигму для реконструкции светской истории экуменического размаха, которая затем могла бы быть использована историка­ми, работающими в университетах Европы и Северной Америки. Послевоенная западная историография долгое время продолжа­ла оставаться на том же месте, куда ее помещали "основатели", начиная с эпохи Ренессанса и Реформации. А именно: в геогра­фических и временных рамках и параметрах, необходимых для анализа происхождения и эволюции европейских (включая севе­роамериканские и австралазийские) обществ и национальных го­сударств15.

К счастью, кое-где ожили очаги научной мысли, которые продолжили дело Вольтера - прежде всего в университетах Чи­каго, Норсвестерна и Лейпцига. Развивалась школа междисцип­линарных, дополняющих друг друга исследований. Она достигла расцвета во многих высших учебных заведениях в форме иссле­довательских курсов по истории западной цивилизации, а также отдельных регионов, международной торговли, по истории импе­риализма, влияния западной технологии и культуры на другие на­роды. Кроме того, стал издаваться целый поток энциклопедий, хроник, учебников и научно-популярной литературы, рассматри­вающих мир как единое целое16.

"Племя" дипломированных профессиональных историков, чьи интересы не ограничивались национальными государствами и Европой, было готово изменить свою интеллектуальную иден­тичность, когда в конце 70-х годов возникла потребность в гло­бальной истории. Хотя воскрешение этой традиции можно заме­тить в "канонических" трудах Маршалла Ходжсона, Вильяма Мак Нила и Лефтена Ставрианоса, в университетских програм­мах изучение и преподавание мировой истории приобрело устой­чивый зрелый характер только в последней четверти XX столе­тия17. Конечно, не случайно, что внезапный порыв к большим нарративам экуменического размаха и соответствующая пере­ориентация исторического знания имеют такую датировку. Эта тенденция отражает очевидные изменения в реальном мире, ко­торые теперь принято именовать глобализацией. Она является и "ответом" на институционные и культурные прессинги в рамках самой академической науки.

Правда, в нынешней фазе экономической интеграции и взаи­мозависимости - центральных факторов глобализации - нет ни­чего особенно нового. Торговля на дальние расстояния сущест­вовала тысячелетия назад, в доисторические времена; обмен то­варами, пересекающий границы государств и моря, всегда был связан с перетеканием капиталов, конвертированием валюты,

16

деятельностью транснациональных коммерческих и финансовых организаций - более или менее сложных - внутри Европы, Аф­рики, Азии и за их пределами. Нет никаких точных свидетельств о том, когда начались процессы коммерциализации и индустриа­лизации, нет и письменных источников, позволяющих изучить их происхождение18. Тем не менее иногда происходили заметные рывки вперед. Например, в конце XIX в. благодаря кораблям и поездам с паровыми двигателями (это резко удешевило стои­мость перевозок) объем торговли, пересекающей национальные границы, континенты и океаны, невероятно вырос по сравнению с 1800 г., а к 1914 г. достиг одной трети мирового валового про­дукта. Торговля поощряла и в свою очередь поддерживалась дви­жением капитала, миграциями рабочей силы, перемещением тех­нологий и информации по всему миру в беспрецедентных мас­штабах и с постоянно нарастающей скоростью. Политические препятствия международным потокам экспорта, импорта, денег, кредитного капитала и т.д. значительно уменьшились между 1846 и 1914 гг., когда интернациональная либеральная система превалировала19.

Увы, после первой мировой войны в течение почти четырех десятилетий неомеркантилизма и национализма вновь устано­вился контроль над торговлей и потоком рабочей силы. Пережив катастрофу, правительства разных стран старались изолировать свою экономику от импорта и экспорта, от утечки национально­го капитала и опытных рабочих, от флуктуации, связанных с не­регулируемым валютным курсом. В интересах узкопонимаемой национальной выгоды и политической стабильности государства стремились лишить свои экономики (формально суверенные) возможности участвовать в развитии глобальной экономики. Между 1914 и 1948 гг. общий объем мировой торговли колебал­ся, но продолжал расти. Войны и правительственные регламен­тации сдерживали международное движение капитала и труда, и его уровень опустился гораздо ниже довоенного. Контроль над конвертируемостью валюты нанес жестокий удар по междуна­родной торговле20.

Ситуация нормализовалась лишь после второй мировой войны, когда неомеркантилистская политика по отношению к международным экономическим связям постепенно стала осла­бевать. Очевидный сдвиг к либерализму в политической и юри­дической основах международной торговли был простимулиро­ван также радикальными новациями и усовершенствованиями в области транспортировки товаров и людей, неизмеримо возро­сшей эффективностью системы коммуникаций, позволяющей распространять коммерческую и культурную информацию ме-

17

жду отдаленными регионами и народами. Революции XX в. в транспорте, телевидении и коммуникации расширили рынки и создали возможности для организации трансконтинентального и многонационального бизнеса, связанного с возрастающим масштабом производства и распределения, финансов и торгов­ли. Безусловно, купеческие организации, международные фир­мы и корпорации существовали сотни и даже тысячи лет назад, но нынешний размах их деятельности и степень проникновения в локальные экономики всего мира позволяют говорить об ог­ромном скачке вперед, который произошел во второй полови­не минувшего столетия.

Неудивительно, что последствия глобализации для прежде разделенных общностей и культур, лишь частично связанных ме­жду собой локальных экономик и формально суверенных госу­дарств воспринимались прежде всего с точки зрения расширения рынков, экономической интеграции, поразительного усиления эффективности и скорости коммуникаций. Все эти проблемы широко обсуждались представителями социальных наук. Были предъявлены требования и к историкам - дать перспективы сов­ременного развития, хотя обычно данная область находилась в ведении экономистов, политологов, социологов, философов и "естественников".

Острая потребность в создании мировой истории поддержи­валась и правительствами, которым нехотя, но пришлось при­знать, что их власть над формально подчиненными экономикой и обществом стремительно тает под натиском экзогенных сил. Стремление к сохранению автономии населения, территорий, на­циональных богатств трансформировалось в нечто непонятное, чег'о никогда не было на протяжении длинной эпохи существова­ния соревнующихся друг с другом национальных государств. Пе­речитывая историю своей нации, в которой подчеркивалась ее автономность, один остряк заметил: "Будущее - это то, к чему мы не привыкли".

В дальнейшем тревога "западных" государственных деятелей (красноречиво поддержанная их сатрапами из среды официаль­ных интеллектуалов) возросла в результате недавних военных, технологических и экономических достижений некоторых азиат­ских обществ. Особую роль сыграло "пробуждение" Китая, а также то, что Япония восстановила свой статус на Дальнем Вос­токе21. "Остальные" воспринимались как страны, догоняющие Запад, где современные меркантилисты, продолжающие отно­ситься к миру с точки зрения победителей и побежденных или столкновения цивилизаций, беспокоились о том, как бы Амери­ка ни утратила свою гегемонию22. Политики и общество обрати-

18

лись к историкам, чтобы те успокоили их, объяснили прошлое и дали радужные прогнозы будущего.

Поскольку мир меняется в ускоренном темпе, национальные рамки признаны неудовлетворительными, причем это касается и политики, и академических исследований. Это совершенно спра­ведливо для естественных наук, изучающих среду, для тех отрас­лей биологии, которые занимаются проблемами здоровья насе­ления, для социальных наук, анализирующих международные от­ношения, преступность, миграции, коммуникации и весь спектр экономической деятельности, ибо все это уже нельзя понять и регулировать в пределах национальных государств. Наконец, следует заметить, что национальные и локальные культуры в ря­де важных аспектов были искажены рекламой, модой, поп-куль­турой (особенно музыкой). Способы и средства современных коммуникаций и транспорта (дешевые, доступные массам) от­крыли путь космополитическому дискурсу - обычно на англий­ском языке, - который стал трансформировать традиционные нормы поведения и идентификацию личности во всем мире, пре­жде всего среди молодого поколения.

Теперь в университетах начали появляться люди с огромным багажом знаний и острым интересом к "другим" культурам. В от­личие от ученых предшествующего поколения их не так легко посадить "на диету" национальной и тем более "местной" исто­рии. Академическая наука пока еще не дает доступа к знаниям, которые могли бы удовлетворить столь широкие запросы и вос­питать истинный космополитизм23. Между тем весьма эконом­ные правительства стремятся сейчас рационализировать инсти­туционные структуры и формы, в которые включены социаль­ные науки и история. Со временем это приведет к некоторому улучшению положения истории, к более плодотворному диалогу ее с социальными науками. Будут сломаны традиционные, а ны­не представляющиеся анахронизмом факультетские барьеры, разделяющие археологию, древнюю, средневековую, раннюю новую и новую истории, а также другие дисциплины. Мы идем навстречу требованиям создать исторический нарратив, в кото­ром ближайшие эпохи будут рассматриваться не более детализи-рованно, чем далекие от нас.

Необходимость писать и учить мировую историю так, чтобы она выглядела современной, сделает нашу науку менее интелле­кту ал изирован ной, политизированной, ограниченной в простран­стве и времени. Призывы звучат все сильнее, настоятельнее, им трудно сопротивляться, и их можно рассматривать как возвраще­ние к экуменическим концепциям Геродота, Вико, Вольтера, Лейбница и (удивительный факт) Ранке, который сказал: "На са-

19

мои деле не существует никакой истории, кроме универсальной". Соображения по поводу переосмысления и "перемещения" аме­риканской и европейской истории в другие рамки, которые в большей степени соответствовали бы проблемам XXI в., в пос­ледние годы подробно обсуждались прозелитами глобальной ис­тории. И, конечно, вызывали возражения и рекомендации кон­центрировать внимание на микроистории, на различиях и разно­образии и вести себя скромнее по отношению к сложным исто­риям "неведомых других". Эти постмодернистские проповеди, вполне понятно, связаны с опасениями, что возрождение гло­бальной истории имплицитно подразумевает возврат к восхвале­нию "триумфов Запада в науке, технологии, военной силе и эко­номическом развитии"24. К сожалению, все это имеет место в не­которых публикациях последних лет, принадлежащих перу жур­налистов и даже историков. Их попытки предложить новый взгляд на историю ограничены в пространстве и времени; регио­ны, где отмечены социальные достижения, которым придан гло­бальный характер, берутся выборочно; интерпретация природ­ных, биологических и других ограничений человеческой деятель­ности поверхностна и ненаучна.

Будучи гуманистическим направлением, возрожденная гло­бальная история ставит цель вновь вернуться к просветитель­ским концепциям, а не к римской надменности по отношению к другим народам или к викторианскому триумфализму. Совре­менная историческая наука стала зрелой, емкой, всемирной по охвату, она стремится учитывать мелкие исключения, создать более релевантные модели и хронологию прошлого, использо­вать естественные и социальные науки, археологические наход­ки для вдохновенного постижения пути развития человечества.

Занимаясь поисками концепций, необходимых для конструи­рования истории глобального масштаба, историки (живущие в эпоху второго космополитического Просвещения, которое поя­вилось в самом конце XX в., поистине ужасного во многих других отношениях) без особого труда освободили свои нарративы, с од­ной стороны, от политической заданности, а с другой - от импли­цитного пренебрежения к незападным народам и культурам, про­истекающим из европоцентристской теории конвергенции и мо­дернизации25.

Выбирая стратегию для написания научно обоснованной ис­тории постколониального мира, историки могут с вежливым ин­тересом - не более - отнестись к постмодернистской позиции "скепсиса по поводу метанарративов". И с уважением прислу­шаться к мнению коллег, которые не уверены в том, способны ли они понять "других" или предложить правдоподобные догад-

20

ки о сути глобальных тенденций и важных событий, а потому об­ращаются к подробным описаниям, микроистории и биографи­ям26. Эти "цветы", безусловно, принесут свои плоды, но интелле­ктуальный порыв требует "разбить сад", для чего необходимо пристальное внимание и воображение.

Занимаясь "разбивкой сада", глобальные историки, по-мое­му, чересчур увлеклись эпистемологическими и лингвистически­ми проблемами постмодернистов с их неизбежным переключе­нием на микроисторию и фрагментарную историю. Кроме того, они сталкиваются с интеллектуальными вызовами, пытаясь убе­дить большинство своих академических коллег (которые занима­ются узкими темами и отсиживаются в национальных архивах), что их попытки писать историю в глобальном масштабе вполне соответствуют стандартам науки, утонувшей в деталях и доку­ментах. Отвергнув стремление Тойнби найти в истории спириту-альный смысл, современные историки не склонны увлекаться за­манчивыми метафорами типа: "широкомасштабная карта", "фо­то, сделанные камерой с большим объективом" и даже "взгляд из космоса". Многие вполне справедливо признают, что границы и периодизация регионов, не говоря уже о национальной истории и истории континентов, весьма проблематичны. Будучи в боль­шинстве своем признанными специалистами в одной-двух облас­тях, глобальные историки сознают свои возможности и очень чувствительно реагируют на свою эпистемологическую уязви­мость. До сих пор гораздо легче изучать "свою территорию" и получать академические звания национальных или локальных историков, имея дело с традиционными, устоявшимися и удобны­ми периодизациями.

Историографические и методологические споры среди при­верженцев недавно возникшей области знания идут весьма ожи­вленно, количество опубликованных работ внушительно. Ида Блум спрашивает, нужна ли истории новая "архитектура", и Грэм Снукс храбро утверждает: «Реальность, которую мы ищем, что­бы сконструировать глобальную историю, является результатом сложного, но умопостигаемого динамичного процесса, развиваю­щегося на протяжении двух миллионов лет жизни человечества. Чтобы понять этот динамичный процесс, нужны исторические законы, основанные на движущей соревновательной силе "мате­риалистического человека", которую дает модель самозарожда­ющейся и самоподдерживающейся природы»27. Однако многие выводы в его недавно изданной книге эфемерны28. Правда, Снукс допускает "адаптацию стратегий во имя достижения бла­гополучия в изменяющейся, но побуждающей к конкуренции среде" и отмечает возможность редких катастроф. Кристофер

21

Ллойд в своем эссе выказывает антипатию, разделяемую боль­шинством историков, к данной и всем прочим "телеол огням, ко­торые считают перводвигателем истории Бога или необходи­мость прогрессивного развертывания некой внутренней сущно­сти: например, рационализма, стремления к обогащению, сорев­новательности, тяги к какой-то универсальной цели, и полагают, что именно это неотвратимо влечет историю земли и (или) чело­вечества к некоему конечному состоянию"29.

Большинство историков, включая Годфазерса, Ходжсона, Мак Нила и Ставрианоса, не волнует вопрос о том, могут ли быть открыты "законы истории"30. Действительно, анализ теку­щей библиографии (учебников, курсов лекций, журналов и от­дельных монографий) показывает, что запросы ученых гораздо скромнее. Их публикации отражают некую общую тенденцию, некие минимальные критерии, которые необходимы для того, чтобы стать членом маленького, но быстро растущего племени глобальных историков. Например, ряд работ посвящены связям и сравнениям, пересекающим национальные и культурные гра­ницы. Многие исследуют на высоком научном уровне эволюцию естественной среды и биологические ограничения во всех сферах человеческой деятельности. Это своего рода ответ на призыв Кристофера Ллойда вновь объединить естественную историю и историю человечества, создать "науку, которая будет изучать сложные взаимодействия человека и природы, которые сформи­ровали нынешнюю социобиосферу и ввергли нас в тяжелое со­стояние - экологическое и социальное"31.

Получившие признание влиятельные работы в данной облас­ти создадут конкурирующие метанарративы, с которыми можно будет соединить огромный поток локальных, региональных и на­циональных историй32. Решение этой задачи я считаю необходи­мой для глобальных историков начала XXI столетия.

Между тем в глобальной истории уже возникли два разных подхода. Первый (и главный) представляет собой модель, тща­тельно разработанную в нескольких книгах Вильяма Мак Нила, который наметил программу исторических исследований связей между континентами и странами на протяжении очень длитель­ных отрезков времени. Мак Нил полагает, что такие связи, взаи­модействия, обмены, контакты с чужаками явились импульсом для экономических, социальных, политических, военных, куль­турных, религиозных, технологических и, вероятно, всевозмож­ных других типов изменений, изучаемых историками33. Конечно, "взаимодействия" не всегда следует характеризовать положи­тельно. Например, эпидемии чумы и других болезней, распро­странение паразитов, волны разрушительных вторжений кочев-

ников, войны и завоевания, грабежи и имперская экспансия, на­сильственное обращение в чужую религию, искоренение само­бытных традиций и культур чужеземцами столь же важны и обычно рассматриваются как негативные эпизоды в глобальной истории связей34.

Ряд исследований в области контактов и трансформаций ох­ватывают значительные периоды времени. Они посвящены тор­говле, инвестициям, войнам, религиям, миграциям, распростра­нению полезных знаний и технологий, ботаническому обмену, эпидемиям. Должное внимание уделяется также транспортным средствам и способам коммуникации. Когда соответствующее количество важнейших связей будет выявлено, понято и оцене­но, глобальные историки смогут расширить свои знания и дадут новые пространственно-временные перспективы для историй на­родов, наций, локальных общностей и т.д., ибо большинство их коллег изучают эти проблемы глубоко и с высоким профессио­нализмом, но, увы, слишком часто оставаясь в изоляции.

Проще говоря, второй подход раздвигает географические границы сравнительной истории. Хотя очень трудно получить лингвистическую квалификацию, необходимую для исследова­ний такого рода, и ученый всегда должен осознавать значимость контрастов, методология в данном случае хорошо известна всем, кто занимается компаративистикой. Компаративистика помога­ет преодолеть тиранию локальных деталей и найти здравые от­веты на огромное разнообразие вопросов, которые историки вы­бирают для анализа. Значимость этого метода для глобальных историков выявится в том случае, если они сконцентрируют вни­мание на артефактах, институтах, организациях, социальной дея­тельности, верованиях и обычаях разных стран, которые уже до­статочно хорошо изучены в локальных контекстах и поддаются сравнению, обнаруживающему (что особенно существенно) гео­графические, экономические, политические, социальные и дру­гие различия. Тогда, согласно пророческим словам М. Блока, компаративный метод выделит из "хаотического многообразия ситуаций те контрасты, которые наиболее важны". Или, как удачно подметила Карен Виген, "только в диалоге с историками других стран мы можем понять необычность исторического опы­та данной страны"3-\

По вполне понятным причинам, стремясь охватить главные различия, глобальные историки могут поддаться искушению сгладить некоторые противоречия - особенно, когда речь идет о больших пространствах, населенных множеством людей. Этим они отличаются от своих коллег, которые располагают време­нем и источниками для тщательных изысканий в области компа-

23

ративной истории на национальном и региональном уровнях. Тем не менее недавний "прорыв" в историографии, преодолевший пространственные параметры и устоявшуюся периодизацию японской истории, открыл блестящие перспективы для интер­претации национальной истории Японии и динамики истории Во­сточной Азии в целом36. В качестве цели или "строительного ма­териала" для грядущей программы, направленной на создание универсальных метанарративов, сравнительный метод в ближай­шие годы, очевидно, станет доминирующим. Уже сейчас опубли­ковано много работ по глобальной истории семьи, молодежи, брака, питания, устройства жилищ, здоровья, военной организа­ции, правительств, прав человека, парламентов, национализма, религий, фундаментализма, революций и т.д.

Тендер, наверное, является важнейшей аналитической кате­горией универсальной истории, ибо взаимодействует в иерархи­ческом порядке с другими категориями (классами, нациями, раса­ми, гражданством и т.д.), придавая истории всеобщий характер37. Нет ничего удивительного и в том, что в последнее время появи­лись работы, цель которых исследовать "мировую экономику" и обратиться к прошлому, дабы объяснить различия в уровне ма­териального прогресса разных стран, обществ, общностей на всех континентах. Они тоже помогают реализовать задачу - "не упускать из виду человеческий фактор". Грэм Снукс правильно напомнил нам о том, что "материалистический человек" и мате­риальная жизнь остаются центральными темами глобальной ис­тории. Большинство людей во все времена заботились о том, чтобы обеспечить себя пищей, кровом, одеждой и другими веща­ми, необходимыми для поддержания приемлемого, а ныне и дос­таточно высокого уровня жизни38.

Пока мы еще очень далеки от того, чтобы предложить стати­стически достоверные сравнения для определения среднего уров­ня производства и стандартов жизни. Между тем в нашем распо­ряжении имеется большое количество (и оно непрерывно рас­тет) работ, посвященных сельскому хозяйству, промышленно­сти, торговле, кредитным системам, транспортной сети и рынкам Азии. Благодаря им традиционное упрощенное веберовское представление о том, что только в Европе раньше всего стали развиваться политические, институционные, юридические, куль­турные и религиозные предпосылки для эффективного роста, выглядит слишком сомнительным в глазах серьезных ученых. Несколько десятилетий назад М. Ходжсон сказал: "Все попытки отыскать ростки предмодерна на Западе обречены на провал при тщательном историческом анализе". Бродель, Чаудури, Франк, Померанц, Мак Нил, Сугихара, Уошбрук и другие историки, изу-

24

чающие изменения структур большой длительности, согласились бы с ним. А Эрик Джонс, вероятно, пересмотрел бы некоторые идеи, которые звучат в первом издании "Европейского чуда"39. По поводу его подробных сравнений уровня и типов развития Азии и Европы в эпоху раннего нового времени Бродель заме­тил: "...густо населенные регионы мира сталкиваются со множе­ством проблем, которые кажутся нам весьма сходными", но тут же оговорился, что существует историографическая неравноцен­ность между Европой и остальным миром. "Европа изобрела ис­ториков и выгодно их использует. Ее собственная история пре­красно освещена и может служить и доказательством, и целью. Историю не-Европы еще предстоит написать. И пока баланс зна­ний и интерпретаций не восстановится, историки не сумеют раз­рубить Гордиев узел мировой истории"40.

История тендера и капитализма - области вечных споров, но они выявляют ценность и потенции глобальной истории. В самом деле, трудно найти темы, охватывающие большие пространст­венно-временные рамки. Это относится и к историкам, которые изучают многообразие биосферы и экологических условий на всем земном шаре, так как это составляет важную часть анализа контрастов в истории политических институтов, социальной ор­ганизации, культур, демографии и экономического развития крупных регионов. Глобальная история активно стремится к объединению с географией по той простой причине, что разно­образие условий естественной среды часто помогает объяснить контрастность в материальном развитии большинства обществ. Новый подход к эволюции взаимоотношений человека и приро­ды подключает к работе биологов, геологов, климатологов, па­леонтологов и эпидемиологов, а также археологов. Археология, эта гуманитарная дисциплина, слишком долго находилась в тес­ных контактах лишь с точными науками. Наука не знает границ и всегда стремится к универсальной истине.

Итак, сравнения и связи - доминирующий стиль глобальной истории. Его разумное использование должно углубить наше по­нимание различий и разнообразия в истории, дать перспективу ученым, стремящимся исследовать ускоряющиеся процессы взаи­мозависимости и интеграции в глобальном масштабе и, наконец, отказаться хотя бы частично от европоцентристского отношения к многочисленным достижениям других народов и культур.

1 Lewis M.W., Wigen K.E. The Myth of Continents: a Critique of Metageography. Berkeley, 1997; Sherratt A. Between Evolution and History: Long-term Change in Human Societies. Boston, 1988.

2 HeldD. et. al. Global Transformations. Oxford, 1999.

25

3 Herodotus, The Histories. L., 1983.

4 Thompson J.W. A History of Historical Writing. L., 1942.

5 Breisach E. Historiography: Ancient, Medieval and Modern. Chicago, 1983.

6 Abu-Lughod J. Before European Hegemony: The World System A.D. 1250-1350. N.Y.. 1989; Lewis B. The Middle East: 2000 Years of History from the Rise of Christianity to the Present Day. L., 1995.

7 O'Brien K. Narratives of Enlightenment Cambridge, 1997.

8 Tracy J. (ed.). The Rise of Merchant Empires 1350-1750. Cambridge, 1990.

9 Blue G. China and the Writing of World History in the West (Paper presented for Theme 1 XIX International Congress of Historical Sciences, Oslo, 2000).

10 Harbsmeier M. The Writing of Universal Histories of Mankind and World Histories in Late Eighteenth Century Germany // Culture and History- 1989. № 5.

11 Brook Т., Blue G. (ed.) China and Historical Capitalism. Cambridge, 1999.

12 Bavly C. Imperial Meridian: The British Empire and the World 1780-1830. L., 1989.

13 Pomeranz K. The Great Divergence. China, Europe and the Making of the Modern World Economy. Princeton, 2000.

14 Costello P. World Historians and their Goals. Illinois, 1993.

15 Mazlish В., Buultjens R. (eds.) Conceptualizing Global History. Poulder. 1993.

16 Bentley J. Shapes of World History in Twentieth Century Scholarship. Wash., 1996.

17 Hodgson M. Rethinking World History. Cambridge, 1993; McNeil! W. The Rise of the West. Chicago, 1963; Stavrianos L. Lifelines from our Past: A New World History. N.Y., 1989.

18 SherrattA. Archaeology and World History (Paper presented for Theme 1 XIX ICHS. Oslo, 2000).

19 O'Rourke K., Williamson J.G. Globalization and History.'Cambridge (Mass.), 1999.

20 O'Brien P.K. Global Warfare and Long-Term Economic Development 1789-1939 // War in History. 1996. № 3.

21 Wigen K. Japanese Perspectives in the Time/Space of Early Modernity (Paper pre­sented for Theme 1 XIX ICHS. Oslo, 2000).

22 Huntington S. The Clash of Civilizations and the Remaking of the World Order. N.Y., 1996.

23 Nussbaum M.C. Cultivating Humanity: A Classical Defence of Reform in Liberal Education. Cambridge (Mass.), 1997.

24 Jenkins K. (ed.) The Postmodern History Reader. L., 1997.

25 Bently J.H., Ziegler H.P. Traditions and Encounters: A Global Perspective on the Past. N.Y., 2000.

26 Berkhofer R.F. Beyond the Great Story: History as Text and Discourse. Cambridge (Mass.), 1995.

27 Bloom I. Gender as an Analytical Category in Global History; Snooks G. Uncovering the Laws of Global History (Papers presented for Theme 1 XIX ICHS. Oslo, 2000).

28 Snooks G. The Laws of History. L., 1998.

29 Llovd C. From Universal History to Holocene History (Paper presented for Theme 1 XIX ICHS. Oslo, 2000).

30 Rose H., Rose S. (eds.) The Dynamic Society. Exploring the Sources of Global Change. L., 1996.

^ Lloyd C. Op. cit.

32 Diakonoffl.G. The Paths of History. Cambridge, 1999.

33 McNeill W. The Human Condition: An Ecological and Historical View. Princeton, 1980.

34 Bently J.N. Old World Encounters. Oxford, 1993.

35 Sewell W. Mark Bloch and the Logic of Comparative History // History and Theory. 1967. N6; Wigen К. Op. cit.

26

3* Sugihara K. Oceanic Trade and Global Development 1500-1995 (Paper presented for Theme 1 XIX ICHS. Oslo, 2000).

37 Anderson B.S.. Zinsser J.P. A History of their Own: Women in Europe from Prehistory to the Present. N.Y., 1988; Bloom I. Op. cit.

38 Snooks G. The Dynamic Society. Exploring the Sources of Global Change. L., 1996.

39 Jones E. Growth Recurring: Economic Change in World History. Oxford, 1988.

40 Braudel F. Civilization and Capitalism XV-XVIII Century. L., 1979. Vol. 2. P. 134.
В.В.Лапкин, В.И.Пантин

ПАРАДОКС ЗАПАДА И ГЕНЕЗИС "УНИВЕРСАЛЬНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ'
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   18
Учебный текст
© perviydoc.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации