Барг М.А. (ред.) Цивилизации. Вып.1 - файл n1.doc

Барг М.А. (ред.) Цивилизации. Вып.1
Скачать все файлы (6215.5 kb.)

Доступные файлы (1):
n1.doc6216kb.01.04.2014 05:45скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31

Именно контрастность состояний, положенная в основу всей по­литической доктрины, привлекла Коллингвуда к учению Т. Гоббса (1588 —1679), изложенному в трактате "Левиафан" (1651). В проти­вопоставлении природного состояния людей общественному Гоббс нашел, по мнению Коллингвуда, само средоточие "диалектики общест­венной жизни", потому "Левиафан" был первой книгой, где была со­знательно н систематически изложена идея цивилизованного общест­ва. Отсюда и важнейшие категории теории цивилизации: "не-социаль-ная общность", "общество", "цивилизация" и "варварство". Очень простая и рельефная схема рассмотрения: цивилизация есть самый процесс движения от "не-соцнальной общности" (природного состоя­ния по Гоббсу) к "обществу" в собственном смысле слова, а "варвар­ство" есть обратный процесс, стало быть, возвращение от обществен­ного состояния к естественному состоянию "не-социальной общно­сти". Вот и вся доктрина цивилизации в одном предложении. Но мно­гое здесь требует объяснения и побуждает к размышлению. Попробу­ем проникнуть сквозь кажущуюся простоту, вообще характерную для нашего философа с его открытой приверженностью классической тра­диции мысли, чурающейся словесной эквилибристики и нарочитых эк-стравагантностей, при помощи которых иной деятель на поприще культуры старается обратить на себя внимание элитарных ценителей.

Прежде всего, содержательное наполнение понятий. Начнем с "общества", потому что через противопоставление этому понятию будет ясно и значение "не-социальной общности". "Общество" по смыслу своему принципиально отличается от "класса", с которым его часто смешивают. Различие — в самом отношении частей к целому. Когда части объединяются на основе своего подобия, тогда мы имеем перед собой "класс", если же каждая часть в отдельности самостоя-

тельно и по-своему участвует в некоем целом и объединяется с други­ми частями целого на основе общей причастности, тогда перед нами "общество". Но и само понятие общества в европейской культурной традиции приобрело два различных значения. Одно из них восходит к римскому праву и относится к взаимосвязи свободнорожденных, здо­ровых и здравомыслящих римских граждан, обладающих всеми права­ми юридического лица. В этом смысле общество предполагает соци­альный и тем самым "консенсуальный" (основанный на согласии всех членов) договор. Другое значение появилось гораздо позже, в конце ХУШ в., в таких биологических контекстах, как "общество растений", "общество терминов", "социальные животные" и т.п. Здесь есть от­ношение участия, но нет свободного согласия, так как отсутствует че­ловеческий разум. И вот в немецком языке слово Gesellschaft, по мне­нию Коллингвуда, употребляется именно в этом втором смысле. «Не­мецкое слово (общество. — М.К.) в отличие от английского не про­исходит от латинского и не тождественно латинскому. Слова "общест­во", "общественный" содержат отсылку к свободной воле... Немецкое слово Gesellschaft не имеет этого оттенка совершенно».

Чтобы преодолеть двусмысленность, способную запутать теорию, Коллингвуд и предлагает отличать "общество" в собственном смысле от "общности" как такого объединения, в котором свободное самоопреде­ление членов отсутствует и, терминологически закрепляя этот негатив­ный признак, называет такое объединение "несоциальной общностью". Если от понятий перейти к реальности человеческой жизни среди себе подобных, то оказывается, что в жизни-то чаще всего встречаются "смешанные общности", в которых можно различить только что отме­ченные полярности. Такова в первую очередь семья, где полюс "общест­ва" образуют родители и взрослые родственники, а "не-социальная общность" представлена "детской". Соединение этих противоположных элементов и делает из семьи простейший прообраз "политического те­ла", или государства, в котором "родители в определенной степени управляют детьми, потому что сами они способны к самоуправлению"19. Воспитание детей и предназначено сделать их способными к самоуправ­лению, поднять их из состояния "не-социальной общности" к общест­венному состоянию. И в этом отношении семья является моделью поли­тического процесса, динамика которого и состоит в превращении "под­данных" в самостоятельных участников процесса управления. Вот поче­му политическая жизнь развертывается в "гераклитовском мире" посто­янных превращений противоположностей друг в друга и, следовательно, представляет собой "диалектику". Открытие этого обстоятельства Кол­лингвуд приписывает Гоббсу. "Согласно Гоббсу... политическое тело есть диалектическое образование, гераклнтовский мир, в котором, какой бы момент его существования мы ни взяли, имеется негативный момент не­социальности, который оттесняется на задний план или по крайней мере находится под угрозой уничтожения вследствие возрастания позитивно­го элемента; и этот позитивный элемент есть социальность"20.

Я, по правде говоря, не уверен, точно ли Гоббсу принадлежит это

42

открытие, не является ли эта интерпретация модернизированной вер­сией "Левиафана", поскольку у самого классика политической мысли имеется, несомненно, само противоположение двух состояний совме­стного бытия людей — природного и общественного, а также изо­бражен переход от одного к другому в результате общественного дого­вора и попятное движение к естественному состоянию в результате гражданской войны, ради предупреждения которой в будущем он и со­здает, по собственному признанию, свое политическое учение. Но об­разование "политического тела" и его разрушение представлены как однократные акты без акцента на непрерывность самого процесса пе­рехода от одного состояния к другому. Гоббсу не свойственно, на мой взгляд, процессуальное мышление и диалектика как мыслительная форма отображения процесса, его (процесса) "моделирования". Одна­ко несомненно то, что его концепция без всякого насилия над нею мо­жет быть легко переформулирована в диалектических терминах, пото­му что она действительно построена на антитезе природного и обще­ственного.

Гораздо убедительнее утверждение Коллингвуда, что именно Гоббс, а не Макиавелли — основатель "классической политики". По аналогии с "классической физикой" Коллингвуд понимает "классиче­скую политику" как политическую доктрину нового времени в ее спе­цифическом качестве и уникальном историческом значении, которое впоследствии было предано забвению особенно под влиянием немец­кой классической философии и ее разнообразных эпигонов. "Класси­ческая политика" была (и остается) не просто изучением политиче­ской жизни, она вся сосредоточена на социальном элементе ее, т.е. на элементе "свободного согласия", из которого проистекает "соединен­ная воля" законодательной деятельности, образующей устои цивили­зованного образа жизни. Противопоставление власти закона дикому произволу "естественного состояния" — действительно центральная идея "Левиафана". По сравнению с этим основным тезисом все остальные — в частности, вопрос о форме правления — имеет со­вершенно второстепенное значение. Обычно в трактовке гоббсовской политической доктрины на переднем плане оказывается абсолютизм, но не в нем средоточие учения Гоббса. Абсолютизм условен и лишь си­туационно целесообразен как способ прекращения безумств граждан­ской войны (нельзя забывать, что "Левиафан" вышел в свет в 1651 г.,-когда Кромвель нанес последнее решающее поражение сторонникам казненного монарха при Вудстоке). Но безусловная и неизменная цен­ность "общественного состояния" — власть закона и основанного на нем порядка при том непременном условии, что сам закон — про­дукт свободного согласия разумно мыслящих людей.

"Классическая политика" переосмысливает и само понятие "при­рода", преодолевая античную многосмысленность этого понятия, по наследству перешедшую и в новое время. "Природное" в политическом контексте означает все то в человеке и политической жизни, что вы­звано неконтролируемой деятельностью эмоций и, следовательно, тре-

43

бует упорядочивающего воздействия разума и на уровне отдельного индивидуума, и в масштабе всего "политического тела". Или иначе: ес­ли "социальное" есть не что иное, как "самоуправление" (соответ­ствующую цитату я уже приводил), то "природное" есть все то, что требует обуздания внешнего принуждения посредством насилия в той или иной форме. Таким образом, "природное" в политическом смысле и есть то, что Коллингвуд именует "не-социальной общностью", суще­ствование которой вносит в политику неизбежный элемент принужде­ния, внешней силы, т.е. насилия.

Отсюда и "первый закон политики": разделение людей на два класса. "Эти два класса суть правящие и управляемые"21. Термин "го-сударство" в средневековой политической мысли был закреплен ис­ключительно за правящим классом, обладавшим монополией на власть и славу. "Классическая политика" покончила с таким узким понятием, открыв "позитивную функцию управляемых в жизни политического тела. Быть простым восприемником повелений правителя, послушным подданным и означает выполнять негативную функцию; иметь пози­тивную функцию — значит обладать собственной волей, которую правитель должен принимать в расчет"22. А это значит, что грань между правящими и управляемыми становится проницаемой. Об этом возвещает "второй закон политики": "правящий класс пополняется до надлежащего уровня за счет компетентных личностей из класса управляемых"23.

"Первый закон политики" был известен с незапамятных времен и по крайней мере совершенно отчетливо выражен уже Макиавелли (1469 —1527). Вот что писал, размышляя на темы "Государя", бро­шенный Муссолини в тюрьму руководитель итальянских коммунистов Аитонио Грамши (1891 —1937), которому суждено было своими "Тю­ремными тетрадями" дать новый толчок марксистской мысли в после­военный период: "Первый элемент (политики. ;— М.К.) состоит в том, что действительно существуют правители и управляемые, руково­дители и руководимые. Все искусство и вся наука политики построены на этом первичном факте, от которого никуда не уйдешь (при извест­ных общих условиях)"24. Что же касается "второго закона", то он яв­но выражает собой политический опыт нового времени, и прежде все­го опыт Великобритании: падение влияния аристократии и возраста­ние роли "среднего класса".

Но Коллингвуд строго выдерживает предельно общий — фило­софский — угол зрения на предмет и за самым редким исключением не допускает социально-историческую конкретику на страницы своего политического трактата, достигая за счет этой конкретики иного, и более существенного, результата — постижения общих законов дви­жения "политического тела". Человеку, вскормленному социологиче­ской пищей и привыкшему к тому, что в разговор о политике обяза­тельно вторгаются злободневность и оценки текущих событий, подход Коллингвуда может показаться слишком абстрактным и бессодержа­тельным. Именно такая реакция и была у меня тридцать лет тому на-

44
зад, когда я впервые познакомился с "новым Левиафаном". Но с тех пор я, кажется, кое-что понял. В течение долгого времени существова­ло в нашем сознании и не могло не сказываться и в теоретической ра­боте фантастическое смешение жанров: художественная литература смешивалась с публицистикой, философия — с политграмотой, поли- ^ тическая теория — с обзором международных событий, а социология — с пропагандой.

Еще в последние годы "застоя" неизвестный интеллектуал поро­дил формулу, которая, по-видимому, жутко понравилась какому-то ру­ководящему товарищу, потому что всюду ее начали неустанно твер­дить: "Экономика должна быть экономной". Это, очевидно, было для многих настоящим откровением. Продолжая усилия безымянного ин­теллектуала, могу, в свою очередь, сказать, не боясь ошибиться: фило­софия должна быть философской, наука — научной, мораль — мо­ральной, а политика — политичной. Сетовать на абстрактность фи­лософии — то же самое, что обвинять составителей медицинского атласа в забвении правил приличия. Вопрос лишь в том, насколько аб­стракции философии способны прояснить суть дела, которое попадает в орбиту философской рефлексии, повлиять на практическую пози­цию читателей (последнее вообще служит симптомом появления вся­кой настоящей книги: прочитав ее, человек в чем-то меняется сам, да­же не сознавая этого как следует).

"Второй закон политики" так же подвержен диалектике, как и все вещи в "гераклнтовском мире" человеческих отношений, а это означа­ет, в частности, что демократизация правящего класса имеет своим коррелятом и противоположный процесс, а именно его "аристократи-зацию". "Каждый из них (из процессов. — М.К.) дает временный от­вет на вопрос, как сделать правящий класс максимально более силь­ным. Демократия отвечает: увеличив правящий класс, насколько воз­можно. Аристократия отвечает: ограничив его, насколько необходимо. Эти ответы не противоречат друг другу. Неизбежное пополнение пра­вящего класса за счет управляемого есть диалектический процесс, часть того процесса, который составляет жизнь политического тела. Демократия и аристократия являются положительными и отрицатель­ными элементами в этом процессе".

Круговорот форм правления — излюбленная мысль политиче­ских теоретиков античности, в новое время подхваченная и тщательно разработанная Дж. Вико (1668 —1744). Верный своему методу, Кол­лингвуд "диалектизирует" и эти понятия. Для него аристократия и де­мократия уже не отдельные статические формы, а противоположные тенденции единого политического процесса, фундаментальные состав­ляющие его (процесса), к которым легко могут быть сведены и другие формы правления (например, монархия — аристократия, которая со­стоит из одного человека, олигархия — это аристократия, стремящая­ся избежать расширения правящего класса, а охлократия — демокра- -тия, говоря популярными словами недавнего времени, "без берегов").

"Третий закон политики" устанавливает, что "между правящими и 7/1

45

управляемыми имеется определенное соответствие, благодаря которому первые приспосабливаются к управлению именно данными, а не други­ми людьми, а управляемые приспосабливаются к правителям"26. Этот закон имеет прямое и обратное действие. Прямое его действие в том, что правящие поднимают до своего уровня управляемых. "Согласно греческой идее правитель — это следопыт, пионер... Качества, необхо­димые для правления и обнаруживаемые в ходе управления, выставля­ются напоказ как образцы для подражания. Правитель как следопыт есть в то же время и носитель образцов"27. "Прямое действие" закона очень легко проиллюстрировать известной нашей поговоркой "каков поп, таков и приход", т.е. управляющие формируют управляемых по своему образу и подобию. Однако закон имеет еще и "обратное дей­ствие", когда инициатива переходит к управляемым, и они уже требуют таких правителей, каких им угодно. Здесь действует та же самая зако­номерность, которая сформулирована в суровых, но справедливых сло­вах Гегеля: "народ имеет такое правительство, какого заслуживает".

Эти мысли Коллингвуда, как ясно из контекста, навеяны античной традицией понимания политики как воспитания, как сферы норматив­ных отношений между людьми, и потому их так трудно принять совре-I менному человеку, отлично знающему, что политика есть сфера оже-j сточенной борьбы за власть, где в ход идут все средства, лишь бы до-' биться успеха. Впрочем, "обратное действие третьего закона" очень ' хорошо объясняет именно такое отношение к политике как делу до­вольно грязному. Ведь это происходит благодаря тому, что теперь уже не высшие поднимают до своего уровня низших, а, наоборот, высшие опускаются до уровня низших и только потому становятся заправила­ми. Как раз таким был механизм прихода к власти фашистских лиде­ров. Они умели находить контакт с массой именно потому, что их обу­ревали те же низкие страсти, что владели и толпами, истерически при­ветствовавшими их. Это и есть иррационализм в политике, в котором Коллингвуд, как мы знаем, видел смертельно опасный симптом кризи­са цивилизации.

Но что же такое, наконец, цивилизация? Настало время пол­ностью раскрыть скобки в отношении того содержания, которое при­суще этому понятию. Цивилизация «означает такое общество, в кото­ром человек добывает то, что ему нужно для выживания и удобств жизни, не обездоливая других... Такое общество, в котором каждый его член зарабатывает на жизнь, не паразитируя на обеднении других, есть общество процветания. Это общество, в котором судьей в челове­ческих делах как между отдельными людьми, так и между группами, является не насилие, но согласие. Это условие подразумевает два дру­гих. В его юридических и политических аспектах мир означает закон и порядок: замену насилия "упорядоченным" поведением согласно пра­вилам, принятым всеми заинтересованными лицами. В экономическом аспекте мир означает процветание»2*.

Итак, "мир", "процветание", "закон и порядок" — вот система

46

основных ценностей, обладание которыми делает общество цивилизо­ванным. Это представляется самоочевидной банальностью, но задача философии вовсе не в том, чтобы "изобретать" небывалое, но просто "отдавать отчет" в "абсолютных предпосылках" исторического созна­ния на данном этапе его существования. Эти предпосылки молчаливо подразумеваются всеми цивилизованными людьми, философ же выво­дит их "на свет божий" и тем самым делает предметом публичного об­суждения, что особенно важно в ситуации, когда эти основные ценно­сти в буквальном смысле слова подвергаются атаке враждебных сил, ставящих своей сознательной целью установление своего господства путем насилия, Остановка на подчинение силой и составляет сущность "варварства", понятого уже не как расхожая метафора обыденной ре­чи, но в его глубинной интенции. Таким образом, согласно общему ди­алектическому закону сущность цивилизации раскрывается в ее про­тивостоянии своей противоположности, как свет на фоне тьмы, как мир в сравнении с войной.

Но настоящее философское мышление всегда не в ладах с наив­ным оптимизмом обыденного сознания: с борьбе с варварством нет окончательной победы, ибо варварство не имеет четко оформленных национально-географических границ; строго говоря, оно ведь тенден­ция, одна из сторон диалектического процесса совместной жизни лю­дей. "Цивилизация есть процесс бесконечного приближения к идеаль­ному состоянию... н удаления от противоречащего ей другого идеаль­ного состояния, которое я называю варварством. Это идеальное со­стояние, а не действнтелльность; ни одно общество не является пол­ностью цивилизованным, и ни одно общество нельзя считать всецело варварским"29.

Эти слова уже обращены к будущему. Победой над фашизмом с варварством отнюдь не покончено. То была лишь, если воспользо­ваться понятием, которое ввел Стендаль (1783 —1842) в совсем ином контексте, "кристаллизация" варварства в определенный историче­ский период, но пока длится человеческая история, непрерывной будет и борьба восхождения к человечности с нисходящим движением дег­радации. Это борьба умиротворяющего духа согласия с агрессивной "волей к власти", если попытаться выразить эти тенденции в форме индивидуально'й психологической мотивации. В терминах философии Коллингвуда это борьба "диалектики" с "эристикой". Под "эристи­кой" Платон понимал спор, в котором каждая сторона старается лю­бой ценой "положить на лопатки" своего противника. В противопо­ложность "эристике" "диалектический спор — это такой спор, в ко­тором надеются обнаружить, что обе стороны правы, и это открытие положит конец обсуждению"50. На привычном гегелевском языке ре­зультатом диалектического спора является "снятие", или "примире­ние", противоположностей, т.е. взаимное преобразование противоре­чащих друг другу точек зрения в единую общую позицию. Гегель ми­стифицировал этот процесс, придав ему объективный космический характер превращений в лоне сверхчеловеческой "Идеи". У Коллинг-

47
вуда от этой мистификации ничего не осталось, ибо диалектика рас­сматривается как способ решения социальных проблем в ходе рацио­нального их обсуждения с различных точек зрения.

Он предлагает различать три стадии этого процесса. "Первой ста­дией является общество. Общество есть соединенная деятельность различных воль, имманентно управляющих собою... Второй стадией является трансцендентное (внешнее. — М.К.) управление, отношение между обществом как объединенным правителем не-социальной общ­ности и самой не-социальной общностью"31. Трансцендентное управ­ление предполагает употребление силы. Третья стадия процесса охва­тывает межгосударственные отношения. Здесь главной проблемой всегда была (и остается) угроза войны. "Война есть состояние умов. Она заключается не в действительном применении военной силы. Она состоит в убеждении, что разногласия между государствами должны быть урегулированы отступлением одного и победой другого. Война есть эристика внешней политики"'2.

Психологическое объяснение причин войны Коллингвуд справед­ливо отвергает, предлагая взамен историческое: "Война есть прекра-

/\ щение политики. Последней причиной войны являются раздоры среди правящих. Война начинается потому, что следы не-социального состо­яния не полностью устраняются диалектикой общества, посредством которой правящий класс регулирует отношения внутри себя. Это веч­ная и неустранимая причина дурного управления внутри государства и ближайшая причина войны между государствами. Политические меч­татели провозглашают время от времени, что причины войны могут быть уничтожены. Этого сделать нельзя. Этим причинам можно толь­ко противодействовать непрерывными усилиями по обеспечению диа­лектики внешней политики"5'.

Здесь Коллингвуд, по существу, вступает в спор с К. Клаузевицем (1780 —1831), знаменитым военным теоретиком, которого высоко це­нил ВЦ. Ленин и которому принадлежит афоризм: "Война есть продал-

~s жение политики иными средствами". Забудем на время восторги, так часто расточавшиеся по адресу Клаузевица, и постараемся поставить под вопрос истину, прежде считавшуюся незыблемой. Если задуматься, то станет ясно, что война есть продолжение политики только постольку, поскольку сама-то политика носит агрессивный характер, т.е. имеет своей целью насильственное присоединение чужих территорий. Неда­ром сама формула принадлежит современнику и участнику наполеонов­ских войн, генералу прусской армии, выпестованной Фридрихом Вели­ким (1712 —1786), "огнем и мечом" превратившим маленькую провин­цию Пруссию в великую европейскую державу. Собственно, Клаузевиц дал формулу империалистической политики, но с точки зрения антично­го критерия политической деятельности как осуществления разумной воли, которого (критерия) придерживается Коллингвуд, — это вовсе и не политика. Если смотреть на политику как на осуществление общече­ловеческих ценностей и средство продвижения по пути цивилизации, тогда война и в самом деле есть "прекращение политики".

48

Однако насколько реалистично такое представление о политике? Еще полвека тому назад оно могло выглядеть типичным порождением джентльменов Пиквннекого клуба. Теперь война становится не только "прекращением политики", но и грозит прекратить жизнь на земле, покончить с биосферой, и без того истерзанной экспансией мощной промышленности. Реальная возможность глобальной катастрофы нео­бычайно приблизила к нам общечеловеческие ценности, еще недавно казавшиеся такими абстрактными и удаленными от реальной жизни. Философ разворачивает в понятиях идеал разума, рекомендующий по­ложить разумное согласие в основу человеческих отношений: "Быть цивилизованным — значит жить, насколько возможно, диалектиче­ски, т.е. в постоянном стремлении превратить всякий случай несогла­сия в согласие. Известная степень принуждения неизбежна в челове­ческой жизни, но быть цивилизованным — значит сокращать приме­нение силы, и чем больше мы цивилизованы, тем значительнее это со­кращение". Действительная жизнь смешивает краски, а философский анализ ставит на свои места полярные оттенки спектра, указывая од­новременно предельную глубину падения и вершину восхождения. Ко­нечная станция скольжения по наклонной плоскости — "орда йэху" (это свифтовский образ мелькает в последних главах "Нового Левиа­фана"), а пик восхождения — общество людей в "белых одеждах" (образ В. Дудинцева). В какую сторону качнется наша жизнь, зависит от разума и воли каждой личности.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31
Учебный текст
© perviydoc.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации