Барг М.А. (ред.) Цивилизации. Вып.1 - файл n1.doc

Барг М.А. (ред.) Цивилизации. Вып.1
Скачать все файлы (6215.5 kb.)

Доступные файлы (1):
n1.doc6216kb.01.04.2014 05:45скачать

n1.doc

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31

Такая зашита метафизики в глазах позитивистски ориентирован­ных философов выглядела простым курьезом до тех пор, пока банк­ротство позитивистской философии науки, возвещенное, в частности, предисловием К. Поппера к английскому изданию (1959) его старой работы "Логика исследования", не стало совершившимся фактом. Здесь и обнаружили, что в забытых книгах гегельянца тридцатых го­дов содержится немало идей, имеющих самое злободневное значение в контексте "постпозитивистской", как обычно ее называют, филосо­фии науки. Прежде всего, концепция "абсолютных предпосылок" Кол­лингвуда способна пролить дополнительный свет на поставленную Поппером проблему "демаркации науки и метафизики" и еще более фундаментальный вопрос, касающийся критериев рациональности всякой теории вообще.

Современная философия науки отказывается искать абсолютный критерий рациональности, который бы раз и навсегда позволил отли­чить научную теорию от абстрактно-философской (метафизической). Свой взгляд на этот вопрос К. Поппер сформулировал следующим об­разом: "Всякая рациональная теория, будь то научная или философ­ская, рациональна в той мере, в какой пытается решать какие-то про­блемы. Теория содержательно н рационально обоснована только в ее отношении к данной проблемной ситуации и может рационально об­суждаться только в этом контексте"2.

Задолго до Поппера Коллингвуд упрекал позитивистов за то, что они стоят на точке зрения "пропозициональной логики", т.е. исходят из анализа готовых предложений и отношений между ними. Это он

27

считал роковым заблуждением, грубо деформирующим природу науки. Дело в том, что каждое высказывание, входящее в состав науки, под­разумевает вопрос, ответом на который оно является. Поэтому под­линной "единицей мысли" следует признать не предложение само по себе, а более сложный комплекс вопроса и ответа. Вне отношения к вопросу предложение обессмысливается, и вся трудность понимания заключается в уяснении того вопроса, ответом на который и является данное предложение. Стоит только подставить неправильный вопрос к высказыванию, смысл которого мы стараемся уяснить, как момен­тально искажается вся картина, и мы начинаем вкладывать в текст со­всем не тот смысл, который имел в виду сам автор текста.

Все эти размышления Коллингвуда как бы "уходили в песок", пол­века тому назад их не обсуждали всерьез потому, что общая атмосфе­ра "научного сообщества" в то время не благоприятствовала завязы­ванию диалога. Справедливость восторжествовала уже в шестидеся­тые годы, и его идеи ныне функционируют в контексте не только постпозитивстской философии науки, но и такого видного течения континентальной философии, как экзистенциально-феноменологиче­ская герменевтика, непосредственно отталкивающаяся от учения М. Хайдеггера (1889 —1976).

Виднейший представитель современной герменевтики Х.-Г. Гада-мер пишет: "...тот, кто хочет понять текст, должен, спрашивая, обра­титься к чему-то лежащему за сказанным. Он должен понять текст как ответ с точки зрения того вопроса, ответом на который он (текст. — М.К.) является... Логика наук о духе является, как показывает это рассуждение, логикой вопроса. Несмотря на опыт Платона, мы тем не менее очень слабо подготовлены к подобной логике. Фактически единственный, на кого я могу здесь сослаться, — это Р.Дж. Коллинг­вуд"3.

Традиционная позитивистская вражда к метафизике основывает­ся, как справедливо отмечает Коллингвуд, на ошибке исторического понимания, ложной интерпретации смысла метафизических доктрин, вырванных из их реальной связи с жизненными и теоретическими проблемами, которые и вызвали их появление на свет. Да и сама вражда к метафизике имеет различный и часто даже прямо противо­положный смысл, в частности, она может быть "прогрессивной" или "реакционной". Прогрессивная "антиметафизика" направлена против обветшалых догм, мешающих прогрессу научной рациональности. Та­кая деструкция старой метафизики имеет глубоко конструктивный ха­рактер, поэтому ее правильнее всего считать прелюдией к созданию новой метафизики, призванной дать наивысшее обобщенное выраже­ние новому идеалу рациональности. Такова была борьба мыслителей эпохи Ренессанса и нового времени со схоластическим аристотелиз-мом, стоявшим на пути формирования экспериментально-математиче­ской науки о природе. Совершенно иной смысл у позитивистской ата­ки на метафизику. В ней Коллингвуд видит покушение на самые осно­вы европейской науки и цивилизации.

28

СИТУАЦИЯ КРИЗИС А — СОЦИОКУЛЬТУРНЫЙ КОНТЕКСТ ПРОБЛЕМЫ

Составной частью "логики вопроса и ответа", которую Коллингвуд обосновывает в ряде своих работ, в том числе в "Автобиографии", переведенной на русский язык, было утверждение, что вопрос, разре­шением которого занят исследователь, должен "возникать", а не зада­ваться произвольно и бессистемно, как это делают дети, которых на­зывают "почемучками". Талант ученого проявляется в искусстве зада­вать не всякие, а именно "надлежащие" вопросы, которые, так ска­зать, попадали бы "в самую точку". В "Идее истории" развернута ана­логия с работой мыслящего детектива, который методически продви­гается вперед в расследовании дела, а не задает наугад людям один и тот же вопрос: "Кто убил?" Понятно, что вопрос должен быть "раци­ональным", но это не продвигает нас вперед, ибо нужен масштаб раци­ональности. Такой стандарт рациональности и дает предложенный Поппером термин "проблемная ситуация". У Коллингвуда этого тер­мина нет, но ход мыслей совершенно идентичен: тот вопрос рациона­лен, а не произволен, который отвечает сложившейся ситуации и по­зволяет ее преобразовать в желаемом направлении.

Проблемная ситуация по своей структуре неоднородна, в ней мож­но выделить практический и теоретический аспекты, причем главен­ствующую роль играет практический аспект. Уже в первом своем крупном произведении, вышедшем в свет в 1924 г., "Зеркало ума, или Картина знания", Коллингвуд отметил: "Всякая мысль существует ра­ди действия". Настоящая теория вырастает из практики и возвраща­ется в нее. Это относится к любому виду человеческой деятельности, тем более что само различие между теорией и практикой "имеет, ко­нечно, определенную ценность, но ее нельзя применять без разбора. Мы привыкли пользоваться им в тех случаях, когда касаемся отноше­ний между нами и окружающей средой. Наша деятельность, которая производит изменение в нас, но не в среде, мы называем теоретиче­ской; ту же, которая производит изменения в нашей среде, а не в нас, называем практической... Такое различие предстает перед нами только тогда, когда мы при помощи абстрагирующей работы интеллекта нау­чаемся рассекать опыт нашей деятельности на ту часть, которая при­надлежит субъекту, и ту, которая принадлежит объекту"4.

Таким образом, само различие между теорией и практикой, тем более их противопоставление в значительной степени искусственно и с философской точки зрения несостоятельно, но как быть с очевидной реальностью социального разделения труда, которое закрепляет одно­стороннюю специализацию в области духовной деятельности? Раз­дробление духа на изолированные области составляет главное не­счастье нашего времени. Этого взгляда Коллингвуд придерживался всю свою жизнь, начиная с первой книги "Религия и философия" (1916), где религия как раз объявлена "объединяющей жизнью всех человеческих способностей"5. Ренессанс положил конец этому, и с тех пор люди искусства, науки, религии и философии вынуждены в оди­ночку бороться с проблемами, возникающими в их профессиональной

29
деятельности. Прошли столетия, прежде чем сказались результаты воз­рожденческой революции духа, а вместе с тем в полной мере выяви­лась и противоречивость самого Ренессанса как особой эпохи куль­туры.

С начала восьмидесятых годов под влиянием выступлений А.Ф. Лосева (1893 —1988) и в нашей стране вспыхнули споры о Ре­нессансе. Полемика могла уяснить одно обстоятельство: есть всякие основания говорить об этой эпохе не в одном только панегирическом тоне. И нет здесь никакого потрясения устоев, а просто приложение к частному случаю общего диалектического подхода к реальной исто­рии: абсолютного прогресса просто не бывает, это всего лишь "хру­стальная мечта" методологически простодушных интеллектуалов. Вся­кий прогресс осуществляется за счет чего-то и. следовательно, обяза­тельно несет с собой утраты и определенную односторонность.

Золотые плоды Ренессанса — свободные от диктата посторон­них ценностей искусство и науки. Грандиозны их достижения, но в на­шем столетии они вызывают уже не столько восторг, сколько ужас. Приходит расплата, расплата за безудержную эксплуатацию природы, за имперские амбиции могучих индустриальных держав, националь­ный, классовый, групповой эгоизм, разъедающий современное обще­ство. Теперь, в последней декаде двадцатого столетия, эти слова мож­но встретить в любой журнальной статье по "общим вопросам", пятьдесят лет тому назад Коллингвуд говорил то же самое в благопо­лучной Англии, убаюкиваемой своим правительством и консерватив­ными газетами как раз накануне того, как нацистское бронированное чудовище ринулось на Польшу, безопасность которой была "гаранти­рована" его страной. Резкость тона оксфордского профессора фило­софии тогда многих шокировала и только усилила его изоляцию, доба­вив к прежней квалификации "отсталого идеалиста" еще и репутацию "красного".

Резкая критика политики умиротворения нацистских агрессоров не была случайным зигзагом в жизни заблудшего философа, вдруг ре­шившего заняться "пропагандой". Напротив, политическая ангажиро­ванность прямо подразумевалась той главной задачей, которую поста­вил перед собой Коллингвуд: "сближение философии и истории". "Главным делом философии XX века является рассмотрение истории ' XX века". Именно анализ философски мыслящего историка приводит к неутешительному выводу о том, что люди до некоторой степени на­учились использовать в своих интересах физические процессы, но по-1 прежнему беспомощны перед социальными процессами. Одно из про­явлений этого — Версальский мирный договор 1919 г. (".„война, ко­торая велась с беспрецедентной жестокостью, закончилась миром беспрецедентной глупости, когда политическое искусство... было по­давлено самыми низменными, самыми идиотскими страстями"7).

Версаль унизил побежденных и тем посеял семена будущей войны, который и дали кровавые всходы спустя двадцать лет. Когда же, ловко сыграв на оскорбленном национальном чувстве, нацисты пришли к

30

власти, западные демократии не нашли ничего лучше, как занять па-цифисткую. позицию непротивления, в то время как Гитлер де-факто денонсировал одну статью Версальского договора за другой, а затем прямо стал прибирать к рукам соседние территории. Как историк, Коллингвуд не ограничивается одним лишь судебным облнчительством (которым, кстати, очень часто грешили мы, несмотря на клятвенную приверженность историческому материализму), его интересуют скры­тые причины. Скрытые, разумеется, от поверхностного взгляда, а не мистически неуловимые. И тут он обращает внимание на контраст между "демонической энергией" нацистских заправил и их агентов, с одной стороны, и вялым поведением сторонников демократии. И эта вялось — продукт господствующего утилитаризма. "Наша цивилиза­ция гордится тем, что она осмысленна, рациональна, построена по де­ловому принципу; и все эти характеристики обозначают одно и то же, а именно привычку обосновывать каждое действие, каждый обычай, каждый социальный институт, доказывая их пользу"'.

Вездесущая и всемогущая польза подавляет нормальные проявле­ния эмоциональной жизни, а вместе с этим и непосредственную ра­дость бытия, теплую привязанность к близким н социальным чув­ствам более широкого диапоэона, которые так необходимы в тяжелых испытаниях жизни. Эмоции образуют, так сказать, "топливо", за счет которого общество решает свои проблемы, а когда оно иссякает, то социальная машина, естественно, замедляет обороты и катится уже по инерции. Это очень существенный момент в диагностике современной культуры, показывающий, что гегельянец Коллингвуд не прошел мимо проблематики психоанализа 3. Фрейда (1856 —1939), согласно кото­рому прогресс культуры осуществляется за счет подавления естествен­ных влечений, так что с каждым шагом вперед возрастает и вероят­ность взрыва, способного сразу смести все хрупкое здание цивилиза­ции. В рукописном наследии Коллингвуда, впервые частично опублико­ванном голландским исследователем ван дер Дуссеном, есть набросок под заголовком "Человек сходит с ума". В этом наброске читаем: "Ес­ли человек насилует свое тело, отказываясь есть, он умирает. Если он насилует свой дух, повреждая основы эмоциональной жизни, он схо­дит с ума». Изменения в цивилизации очень часто происходят благо­даря вымиранию некоторых эмоций"9.

Общая проблематика подавления эмоций не означает тождества подхода: Фрейд имеет в виду цивилизацию как таковую, так сказать, "родовую сущность", а Коллингвуд говорит о различных исторических типах цивилизации, современной европейской, греко-римской и пер­вобытной. В каждой из них существует особый строй чувств, который и не пытаются реконструировать психоаналитики, обозначающие эти чувства одним общим именем "удовольствие". Кроме того, — и это, пожалуй, самое главное — сама-то жажда "удовольствия", по Кол-лингвуду, характеризует далеко зашедшее состояние упадка, а вовсе не нормальное самоощущение здорового человека и здорового общества. Как и человек, общество тоже может быть поражено душевной бо-

31

лезнью и даже не подозревать об этом. Именно эта болезнь и порази­ла современную западную цивилизацию, ее Коллингвуд называет "коррупцией сознания" (corruption of consciousness), и здесь он вступа-( ет в соприкосновение с другим новейшим течением западной мысли — экзистенциализмом. Одно из центральных положений общей плат­формы экзистенциализма (которая все-таки существует, несмотря на все индивидуальное своеобразие взглядов крупнейших представителей этого течения) — противопоставление "подлинного" и "неподлинно­го" существования. Неподлинное существование отмечено печатью "раздвоенности" (М. Хайдеггер) или "невольного самообмана", "не­добросовестности" (Ж.-П. Сартр). Суть "невольного самообмана" со­стоит в том, что человек упорно держится за неадекватное представ­ление о себе, которое не является сознательной ложью (в таком случае в этим состоянием легко было бы покончить), но подсознательно (Сартр называет подсознательное "дорефлексивным самосознанием") защищается от правды, все-таки смутно предчувствуя возможность саморазоблачения' °.

Развернутый анализ этого противоречивого состояния сознания на грани с подсознательным дал Сартр в трактате "Бытие и ничто" (1943). Совершенно независимо от каких-либо экзистенциалистских влияний аналогичную модель патологии самосознания предложил Кол­лингвуд в книге "Основания искусства" (1938), хотя он куда более ла­пидарен, чем Сартр. "Итак, сознание, которое не в силах постичь соб-

ственные эмоции, есть коррумпированное, или неистинное, сознание... Личность, которая пытается осознать данную эмоцию и терпит неуда­чу, уже не находится больше в состоянии чистой неосознанности или невинного неведения в отношении данной эмоции. С этой эмоцией кое-что произошло, но настоящего выражения она не нашла. Ее толь­ко тронули и оттолкнули от себя, замаскировав ее под какую-то иную или же соотнеся ее не с собой, а с совсем другой личностью: две альтернативы, которые отнюдь не исключают друг друга, но фактиче-

, ски всегда сопутствуют и коррелируют друг с другом... Но никакое со­знание не может быть коррумпировано полностью... Коррупция созна­ния — всегда частичный и временный провал в деятельности, кото­рая в целом успешно достигает своей цели"".

Последняя ремарка свидетельствует о том, что английский фило­соф занимает более спокойную и уравновешенную позицию, чем представители континентальной "философии существования". Но "эк­зистенциальная тревога" в высшей степени характерна для всех работ Коллингвуда последнего периода, к которым помимо "Оснований ис­кусства" относятся "Автобиография" (1939), "Очерк метафизики" (1940) и "Новый Левиафан" (1942). Незаметное вползание в катаст­рофу — примерно так можно определить лейтмотив социально-поли­тического диагноза современности, который все сильнее звучал среди самых абстрактных философских рассуждений в этих книгах. Вот что писал Коллингвуд за два года до начала второй мировой войны: "Мы (автор.— М.К.) говорим о смертельной угрозе цивилизации. Эта

32

угроза не имеет ничего общего с моей или вашей смертью или со смертью каких-либо других людей, которых мы можем застрелить, чтобы они не застрелили нас. Это нельзя остановить или ускорить на­силием. Цивилизации умирают или рождаются не под реющими фла­гами и не под пулеметный треск на улицах, но в темноте, в тиши, когда никто не сознает этого. Извещение об этом не попадает на страницы книг. Лишь впоследствии некоторые, мысленно возвращаясь назад, начинают понимать, что произошло"12.

"Коррупция сознания" усугубляет положение, и философия в этом случае немногим может помочь, хотя и должна делать свое дело: пре­дупреждать о надвигающейся страшной опасности, хотя ее абстракт­ный язык, обращенный к интеллекту, суживает возможности ее воз­действия на практическую жизнь. Гораздо полезнее здесь искусство, потому что оно по самой своей природе есть откровение, т.е. осмыс­ленное выражение неприкрашенной правды чувств, от которой (прав­ды) и бежит коррумпирование сознание, как черт от ладана. Поэтиче­ским откровением утилитарной цивилизации Коллингвуд считает поэ­му Т.С. Элиота "Бесплодная земля" (1922), когда само название кон­центрирует смысл всего произведения. Поэма открывается сценой по­хорон и кончается пророчеством конца мира, а немецкие, француз­ские, итальянские вкрапления в английский текст и заключительный вердикт на санскрите как бы свидетельствуют о космополитическом характере всего процесса.

Подлинное искусство, так же как и настоящая философия, застав­ляют задуматься и обращают взор к истокам — к изначальному смыслу европейской цивилизации, к истокам, затерявшимся в дали ве­ков и погребенным под мощным слоем достижений научно-техниче­ской эры, эры индустриализма. Этот "взгляд назад", систематически обоснованный Коллингвудом в его концепции "метафизики как исто­рической науки", которой мы сейчас не можем заниматься, тоже нельзя считать экстравагантной выходкой дилетанта, никак не желав­шего считаться с общим духом британской академической философии. Действительно, тогда это выглядело интеллектуальной эксцентрикой на общем фоне неореализма и логического позитивизма, занимавшего господствующее положение в академической жизни. Теперь, однако, ясно, что в неприятии диалетического историзма Коллингвуда более всего повинен интеллектуальный провинциализм, традиционная ост­ровная обособленность английской мысли, которая, начиная с Гоббса (1588 —1679), твердо вошла в колею эмпиризма (Бэкон еще допускал возможность метафизики — об этом часто забывают авторы попу­лярных изложений истории философии), что в конечном счете и обус­ловило распространение идей Витгенштейна. Программа Коллингвуда перебрасывает мост к магистральной традиции классической мысли, отталкивающейся от Платона и Аристотеля, она предполагает постро­ение философии цивилизации в целом, выход за рамки национальных границ в области культуры и критический пересмотр "наличности", т.е. давно сложившихся рутинных способов мышления и действия. И в

3 Тип. мх. 3104

33

этом критическом и одновременно позитивном отношении к традиции Коллингвуд занял место в одном ряду с такими философами, как Гус­серль (1859 —1938). Уайтхед (1861 —1947), Маритен (1882 —1973). Эти философы принадлежат к трем разным направлениям фило­софской мысли, но важно то, что все они "бьют в одну точку": они указывают на отклонение современной индустриальной цивилизации от "изначального смысла", заложенного в ней на заре ее возникнове­ния, т.е. от исходной гуманистической тенденции. Я не включаю в этот перечень Хайдеггера, хотя он тоже и критичен, и традиционен на свой лад, но он настолько радикален, что предлагает начисто "разрушить метафизику", т.е. всю философскую традицию, начиная с Сократа, а это вводит его мысль в соприкосновение с кругом идей ницшеанства, как бы он ни старался отмежеваться от этого соседства впоследствии. Во всяком случае, даже Маритен, ведущий философ томизма, выгля­дит по сравнению с Хайдеггером безбрежным рационалистом. Евро­пейская цивилизация в своем золотом фонде хранит несокрушимое убеждение в высшей ценности разума — об этом писали великие ра­ционалисты ХУП в., их поддержал в начале XIX в. Гегель, а в XX — те мыслители, которых я только что перечислил (и этот список можно легко продолжить).
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   31
Учебный текст
© perviydoc.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации