Школьный психолог 2005 №21 - файл n1.rtf

Школьный психолог 2005 №21
Скачать все файлы (3004.7 kb.)

Доступные файлы (1):
n1.rtf3005kb.04.02.2014 12:50скачать

n1.rtf

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15





Людмила Касаткина . "Как наладить контакт" Книжный шкаф

Сергей Степанов . "Психологическое консультирование семьи"

Марина Степанова . "Возрастные кризисы: справочник практического психолога"

Лирика

Марина Корепанова, ЕленаХарлампова . "Дошкольный психолог № 5. Программа "Открываю себя""

Психологические технологии

Татьяна Соловьева . "Игра "Цыганка-гадалка""

Недавно к нам в редакцию пришло письмо, автору которого довелось поработать психологом сначала в глубинке, на северных границах России, а потом в одном из городов, находящихся в непосредственной близости от столицы нашей родины. В письме сравнивалось отношение к своей профессиональной деятельности психологов из регионов и специалистов из ближайшего Подмосковья. Сравнение оказалось явно не в пользу последних: «Может, я идеалист, может, напридумывала себе, что, работая рядом со столицей, психологи должны соблюдать идеальный порядок... Не знаю, но если они будут работать вот так хаотично, неслаженно, непрофессионально, без развития себя как профессионала, то так и будут говорить в департаментах образования: нужны ли нам психологи? Зачем им платятся зарплаты? Так и будут сокращать центры, урезать штаты, не давать возможности вносить изменения и дополнения в Положение о службе практической психологии».

Трудно сказать, насколько справедливы оценки автора письма в отношении своих новых коллег из подмосковного города. Однако поднятая им проблема представляется очень важной. Действительно, существует ли разница в работе психологов «из глубинки» и «столичных» специалистов?

По-моему, вопрос, где психологи работают лучше — в Москве, Подмосковье или в других местах России — сродни вопросу: какая нация лучше? Думается, везде есть и труженики, и лентяи. Обобщать тут не стоит. Впрочем, очевидно, что психологи, работающие в Москве или рядом, имеют ряд преимуществ: доступ к литературе, возможность поучиться у известных специалистов и т.п. Значит, и спрос с них иной? Но если судить по редакционной почте, то активность наших читателей из дальних уголков страны все-таки выше, чем москвичей, — писем из регионов приходит больше. Они с большим энтузиазмом рассказывают о своем опыте и своих достижениях. Давайте продолжим этот разговор. Ждем вашего мнения.
Игорь ВАЧКОВ, главный редактор газеты «Школьный психолог»

ЛИЧНЫЙ ОПЫТ
КАК НАЛАДИТЬ КОНТАКТ

Из опыта практического психолога





В этой статье я предлагаю анализ феномена идентификации игрового психотерапевта с клиентом. Моя цель — привлечь внимание к обсуждению идентификации как центрального средства в понимании психики, в наибольшей степени соответствующего субъективной природе психических явлений. Процесс идентификации позволяет преодолеть ограниченность собственного опыта.

Приведу пример применения метода идентификации в работе с ребенком.

ПЕРВЫЕ ТРУДНОСТИ

Ко мне обратилась учительница первоклассника. назовем его Дима. Ее беспокоило поведение мальчика, который на протяжении трех месяцев учебы ни с кем в классе не разговаривал, закрывал лицо руками или прятался под парту, когда кто-нибудь приближался к нему и хотел поговорить. Учительница не могла понять, как он воспринимает учебный материал, и наладить контакт с ним. Наблюдения и попытки наладить общение показали, что Дима избегает общения с незнакомыми людьми. Мать мальчика подтвердила, что ребенок не говорит с чужими, тогда как много болтает с нею и с сестренками. Она рассказала, что ребенок часто оставался один дома и она запрещала ему впускать чужих и разговаривать с ними, объясняя такую осторожность тем, что незнакомые люди могут причинить ему зло. Я приняла решение заняться с ним игровой терапией.

Первоначально Дима вставал у входной двери и практически не двигался. На мое предложение играть, как ему хочется, с любыми игрушками, не реагировал. Подобное поведение продолжалось на протяжении первых двух занятий. Я оказалась в трудной ситуации: как войти в контакт, если ребенок не двигается и не говорит? Временами я ощущала, что поведение ребенка меня утомляет, вызывает у меня самой тревогу и дискомфорт. Я фиксировала в сознании негативное отношение к поведению Димы, убеждала себя, что уникальность ребенка достойна уважения, потенциал развития и жизненные силы мальчика помогут ему преодолеть барьер в общении, а мне нужно создать условия для развития, и прежде всего понять и принять Диму таким, какой он есть.

Из описания первой стадии общения видны условия входа в идентификацию. Изначально это трудности во взаимодействии: я хочу общаться с ребенком в игровом пространстве, а ребенок не идет на привычный для меня контакт, и согласовать условия взаимодействия, проще сказать — договориться, не удается. Вторым условием является

открытость со стороны терапевта: в данном случае — это способность фиксировать свои состояния, не способствующие пониманию, например, негативную оценку замкнутости ребенка. Третье условие — самоопределение в процессе понимания состояния ребенка.

Я замечала, что моя внутренняя борьба мотивов — организовать общение приемлемым способом, с активными действиями и коммуникацией, или понять поведение ребенка — вызывала настороженность во взгляде Димы. В результате, преодолев свою негативную оценку поведения мальчика, я сосредоточилась на идентификации с ребенком. Я стала меньше говорить с ним, общаться взглядом, меньше двигаться, оставаясь при этом ненапряженной, не испытывая дискомфорта. По мелким движениям, мимике, взглядам я старалась уловить силу энергетического напряжения эмоций мальчика. Я ощущала, как приближаюсь к его энергетике, ритмам. Возникало мое особое видение ребенка. Переживая по-своему и, как мне казалось, очень сходно с Димой, я уже не могла это «свое» отвергнуть.

Его взгляды в мою сторону стали более продолжительными, в отличие от настороженных вначале, когда я оценивала его поведение. Для себя я приобрела опыт невербального общения.

ПОДТВЕРЖДЕНИЕ ПРАВИЛЬНОСТИ

Таким образом я перешла к первым этапам идентификации, заключающимся в имитации внешних проявлений ребенка. Я постепенно воссоздавала собственными ресурсами сходное с переживаниями мальчика психическое состояние. Реакции Димы на мои попытки «жить по-другому» можно рассматривать как функцию контроля в идентификации. Более открытые и доброжелательные взгляды со стороны ребенка в этом случае могут рассматриваться как подтверждение правильности идентификации.

Я считаю, что мои усилия по идентификации с Димой оказались решающими: он смог перейти к нетипичным для него проявлениям в общении с незнакомым человеком. Этому способствовало также возникшее у него в результате нашего общения чувство безопасности. Затем, очень постепенно, с постоянным «вчувствованием» с моей стороны, он позволил себе сначала играться собственными пальцами в моем присутствии, потом с машинкой у себя в кармане, то есть перешел к более разнообразным и открытым действиям, но пока не вступал в коммуникативное пространство.

Для начала Дима ограничился более разнообразными невербальными ресурсами общения. И уже на четвертом занятии, когда долго и с явным интересом рассматривал танк, в нерешительности глядя на меня, я сказала: «Тебе хочется поиграть с ним, но ты не решаешься, я думаю, что ты с ним можешь поиграть». При этом мои слова я сопроводила улавливаемым в поведении Димы напряжением нереализуемой потребности.

Дима приблизился к танку и начал с ним играть. Потом еще много раз мне приходилось помогать ему преодолевать скованность и нерешительность в ситуации, когда он хотел поиграть в моем присутствии. По прошествии некоторого времени он проявил свою потребность разговаривать сначала со мной, а потом с учительницей и детьми.

А начались наши беседы с тихого «алло» по игрушечному телефону,

после чего Дима поспешно положил трубку. Снова я отразила ему то состояние, когда хочется пообщаться, но одновременно боязно, и ты не уверен, что у тебя что-то получится. Потом он сам осуществлял выбор и говорил: «Я хочу рисовать», «Я буду конструировать», «Давай поболтаем по телефону».

КУЛЬМИНАЦИОННЫЙ МОМЕНТ

Хочется остановиться на одном кульминационном моменте игротерапевтического процесса. После игры со старушкой, которая в Диминой режиссуре суетливо и с паническим ужасом пыталась убежать от наезжавшей на нее машинки, Дима рассказал о смерти своей любимой сестренки, которая трагически погибла пол колесами машины. Он говорил о возникающем чувстве страха при посещении могилы сестры, рассказывал, что видел в ветках сосен, шумящих над могилой, темное, бестелесное, как тень, с длинными и цепкими руками, чудовище, которое забирает детей к себе навсегда и которое никто не может остановить. Каждый раз, когда Дима приходил к сестренке, он испытывал страх.

Я представила себе мальчика, неподвижно стоящего рядом с матерью, боящегося пошевелиться, и вершины сосен, в которых кроется всесильное существо. Это чудовище реально существовало в сознании ребенка и угадывалось им в качании веток. Меня охватывали мимолетный ужас и растерянность. В определенный момент Дима стал сопереживать мне. Страх, который был виден в его широко раскрытых глазах, исчез. Он приободрился и стал успокаивать меня, а заодно и себя, что это чудовище не должно его забрать и оно редко забирает детей. Он решил, что это просто смерть, а так как он еще маленький, он не должен умереть. Потом еще на протяжении нескольких занятий мы говорили о Боге, о злых и добрых людях. Ребенок смог преодолеть страх перед чужими людьми, хотя в общении с ними и сохранял известную долю застенчивости.

В приведенном примере идентификации с чувством страха у ребенка очень показательно, что идентифицирующийся отвечает не за правомерность состояний (то есть губительны или полезны они для человека), а лишь за полноту и точность их воссоздания. Так, образ чудовища важен не с точки зрения существования этого явления в действительности, а для понимания субъективной жизни ребенка. Причем идентифицирующийся, демонстрируя свою версию понимания состояния человека, дает возможность этому человеку взглянуть на свое состояние со стороны.

ВСТРЕЧА С САМИМ СОБОЙ

Осознание своих эмоций, потребностей, переживаний и действий открывает путь к управлению ими и освобождению от их незримой власти. Этот процесс по-настоящему терапевтичен. Ребенок, увидев себя со стороны в ситуации страха смерти, овладел гнетущим его состоянием, расщепил его на сознательную и ощущаемую части и таким образом ослабил власть страха над собой. Процесс идентификации стимулирует самосознание, и мотивационные процессы становятся осознанными.

Начать управлять собственными психическими состояниями не просто, путь лежит через общение с терапевтом и трансляцию им клиенту мысли о том, что быть самим собой безопасно. Таким образом происходит процесс аккумуляции душевных сил для встречи с самыми пугающими

уголками собственной души. В результате идентификации мы имеем новое знание о человеке, определяем для себя образ клиента.

В моем случае изначальная версия понимания ребенка как просто замкнутого и чересчур стеснительного не давала ответа на вопрос: а как включить его в общение? В процессе идентификации вскрылись основания его поведения, причины его страха. И это была не умозрительная, а доказанная в проживании психотерапевтом версия понимания поведения ребенка. Версия была подтверждена самим ребенком, и таким подтверждением стали появление искреннего интереса к происходящему, открытость Димы и конструктивные изменения в его поведении.
Людмила КАСАТКИНА, педагог-психолог, школа № 2, пос.Воротынск, Калужская обл. Ieda@kaluga.ru

ГИЛЬДИЯ
ПОЧЕМУ ДЕТИ РУГАЮТСЯ МАТОМ?

Аргумент весомый в споре — то, что пишут на заборе.

(Из устного народного творчества)

Нет такого слова!

Жаркий летний день. Сонная одурь окутала дачный поселок. В воздухе разлит аромат цветущей сирени. «Вот он, рай на земле!» — проносится в голове. Но тут с соседнего участка тети Светы раздается нечто такое, что нарушает благодать июньского полдня.

Не хочу эту е... кашу! Ну ее на ...! — звенит дискант семилетнего Миши, внука соседки. Ему незамедлительно вторит бабушкин альт:



А ну замолчи, дрянь такая! Чтоб я этого больше не слышала! Нет такого слова!

В ответ ребенок обиженно парирует:

Как же так: ... есть, а слова нет?

Далее раздаются шлепок и рыдания. Диалог окончен. Знакомая картина, правда?

«Слова такого нет». И еще много каких тоже «не существует», как секса в бывшем СССР. Нет уж,

дорогие мои, есть такие слова, живут себе поживают в нашем великом и могучем, и все мы их прекрасно знаем. Слабонервным лучше почитать что-нибудь другое, чтобы не получилось как с одной моей знакомой. Дочь спросила ее, кто такая б...? В ответ ребенок услышал что-то вроде того, что это сказочный персонаж, страшнее бабы-яги и Кощея Бессмертного. Тогда девочка скорчила страшную гримасу и прошипела: «Мамочка! Я на б... похожа?»

Возникает вопрос: откуда что берется, особенно в детской среде? И как на это реагировать нам, взрослым? Попробуем разобраться.

Откуда есть-пошла речь матерная (из истории вопроса)

Много воды утекло с тех пор, как русский путешественник Миклухо-Маклай открыл острова Папуа и Новая Гвинея. Команда русских моряков на протяжении долгих месяцев весело проводила время в среде папуасов. Последующие английские этнографические экспедиции никак не могли понять смысл странных восклицаний в речи аборигенов. Догадались? В экваториальных водах гордо звучал он, родимый, русский матерный. Вернее, она — «злая лая матерная», как окрестили еще в екатерининской России этот всемогущий пласт русской речи. Какой уж там эсперанто — наше отечественное арго давно уже экспортный вариант!

Лингвистическая справка

Жаргон, или матерное арго, давно и прочно закрепился в фольклоре, а затем и в литературе, не говоря уже о разговорном субстрате. Вульгаризм «вашу мать» дал название всему пласту языка, определив его как мат. Основу арго составили корни группы тюркских языков, на которых общались кочевые племена Евразии.

Особенности исторического развития России — набеги кочевых племен, татаро-монгольское иго, царские ссылки в Сибирь и субкультура концлагерей и тюрем — вот та почва, на которой произрастало арго. Видимо, потому силен в этих словах элемент агрессии и негативный заряд.

Что написано пером...

Помните, как у Ильфа и Петрова в одном замечательном романе на статуе в ялтинском парке каждую ночь появлялось неприличное слово? И бороться с этим было невозможно: слово стирают, ан нет, утром оно на том же месте, здрасте-пожалуста. Мистика...

В чем загадка «прилипчивости» арго? Все дело в том, что это довольно емкий, по-своему образный пласт языка, к тому же эмоциональный: два-три слова — и всем все понятно. Что характерно: вся лексика арго в речи не используется. Востребованными остаются лишь семь-десять существительных, примерно столько же согласованных с ними прилагательных, несколько наречий и пять-семь глаголов с таким же количеством отглагольных форм. Вот, в общем-то, и все. Редко можно встретить большую вариативность и художественную изобретательность в измышлении новых словоформ, тем более в детской речи.

Дети, в свою очередь, подобно Эллочке-людоедочке, обходятся десятком слов, употребляя их в анекдотах, в процессе игры и в «наскальной живописи». Правда, следует признать, что дети используют жаргон произвольно, прекрасно понимая, что ругаться плохо.

Почему они это делают? Самый простой ответ — подражание взрослым. Но это решает проблему лишь отчасти. Во-первых, неосознанное речевое подражание свойственно младшему возрасту (от двух до пяти лет), к тому же не так много семей, где матом «разговаривают», а не ругаются. Во-вторых, если предположить, что всё — от старших, то и они ведь, в свою очередь, набрались этой бяки от своих родителей и т.д. Наконец, перекладывая вину на окружение, мы, согласно наработкам отечественной психологии, умаляем активность и ответственность самого ребенка в процессе онтогенеза. Так как же быть?

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
Учебный текст
© perviydoc.ru
При копировании укажите ссылку.
обратиться к администрации